Кто и когда сжег Тору и установил в Храме идола

Моше Безродный

Согласно Мишне, 17 тамуза в еврейской истории произошло пять трагических событий: Моше разбил первые скрижали; в конце эпохи Первого храма в окруженном вавилонянами Иерусалиме прекратились ежедневные жертвоприношения; во время Великого восстания римляне, осаждавшие Иерусалим, сделали пролом в городской стене; и, наконец, некто Апостомос «сжег Тору и установил идола в Храме» (Таанит, 4:6).

Что касается трех первых событий, то с ними все более-менее понятно. Однако кто такой Апостомос, совершивший четвертое и пятое преступления, и когда же совершились эти действия?

Темные, непонятные места нередко разъясняются в Гемаре. Однако в данном случае нас ждет разочарование: за несколько веков обстоятельства этого инцидента основательно забылись, поэтому все, что смогли добавить авторы и редакторы Вавилонского Талмуда: такова традиция, полученная от предшественников (Таанит, 28б).
Палестинские источники оказались немного более информативными: согласно Иерусалимскому Талмуду, это преступление было совершено недалеко от города Лода или города Тарлусы (Таанит, 4:5, 68c). При этом Иерусалимский Талмуд предлагает вариант чтения «поставлен», а не «поставил», как бы снимая ответственность с Апостомоса, однако исследователь Даниэль Шпербер считает этот вариант искаженным.

Хотя и в этом источнике не указано никаких дат, он дает возможность для определенных предположений. В еврейских источниках сказано, что после подавления восстания Бар-Кохбы (132–135 годы) в Лоде был казнен рабби Ханина вместе со многими другими мудрецами, и для каждого казненного римляне выдумывали особую казнь: рабби Шимона обезглавили, с рабби Акивы заживо содрали кожу. Что же до рабби Ханины, то он был сожжен вместе со свитком Торы: «Вывели р. Ханину на площадь, обернули в свиток Торы и в таком виде возвели на костер. Затрещал охваченный пламенем хворост. А палачи начали класть на грудь р. Ханине волокна шерсти, напитанные водою, дабы подольше поддержать в нем дыхание и этим продлить мучения» (Авода зара, 17б-18а, перевод С. Фруга; Сифрей Дварим, 307). Можно предположить, что Мишна говорит именно об этом преступлении, а Апостомос, соответственно, — римский офицер или чиновник, участвовавший в Адриановых гонениях на изучающих Тору. Впрочем, против этой гипотезы есть очевидное возражение: Бар-Кохба поднял восстание через полвека после разрушения Храма. Соответственно, будь Апостомос современником рабби Ханины, он при всем желании не смог бы внести в святилище идола.

Известный израильский археолог Гедалья Алон предположил, что Апостомосом Талмуд называет сирийского прокуратора Постума (Posthumius), а события, упомянутые в Мишне, относятся к 116–117 годам, когда римский полководец Квиет жестоко подавлял восстание евреев диаспоры (Дион Кассий, Римская история, 68:32; Орозий, История против язычников, 7:12:6). При этом Алон ссылался на древнее христианское предание (приведенное у Бар-Салибы), согласно которому в это время на Храмовой горе был воздвигнут идол. Однако, во-первых, евреи вряд ли перепутали Храм и Храмовую гору, а во-вторых, Постум, по мнению большинства исследователей, управлял Сирией несколько раньше, в 102–103 годах.

Существует еще одно предположение; преступление, о котором говорится в Мишне, было совершено в конце эпохи Второго храма, за несколько лет до Великого восстания. По свидетельству Иосифа Флавия, во время предпринятой римлянами карательной экспедиции в район Бейт-Хорона (а это недалеко от Лода) против евреев, убивших римского чиновника, один из легионеров осмелился на дерзкий возмутительный поступок: «Какой-то безрассудный молодой солдат нашел в одной деревне хранившийся там свиток Торы. Вытащив этот свиток, солдат бессовестно разодрал его на глазах у всех, причем глумился, ругался и всячески издевался над ним» (Иудейские древности, 20:5:4; Иудейская война, 2:230). Как мы помним, Мишна говорит, что свиток был сожжен, а не разодран, однако за несколько столетий конкретные детали могли быть забыты (а сочинения Флавия авторам и редакторам Талмуда были, скорее всего, неизвестны).

Правда, анонимный римский легионер также не вносил в Храм никакого идола. Тем не менее, если верить Флавию, другой подчиненный того же прокуратора Кумана совершил неприемлемые действия в Святилище: «На четвертый день праздника Песах какой-то солдат позволил себе непристойную выходку в Храме пред народом, который при виде этого рассвирепел, говоря, что солдат оскорбил не их, но самого Г-спода Б-га» (Иудейские древности, 20:5:3). Что именно сделал кощунник, историк не сообщает, но можно предположить, что это было какое-то демонстративное проявление язычества.

Кроме того, за двадцать лет до этого римский император Калигула (12–41), провозгласивший себя богом, распорядился установить свою статую в Иерусалимском Храме. Этот инцидент был подробно описан двумя еврейскими историками, Филоном Александрийским (О посольстве к Гаю, 32) и Иосифом Флавием (Иудейская война, 2:10:3-4). Благодаря самоотверженности палестинских евреев, заявивших римскому наместнику Петронию, что лучше умрут, чем потерпят святотатство, а также вмешательству будущего царя Агриппы, близкого друга Калигулы, осквернение Храма удалось предотвратить[1]. Однако через полтора столетия, когда редактировался текст Мишны, воспоминания об этой угрозе могли наложиться на историю о реальном кощунстве римского легионера-карателя.

Можно также предположить, что, говоря о «внесении идола», мудрецы имели в виду инцидент, имевший место в годы правления другого императора, Тиберия, когда прокуратором Иудеи был знаменитый Понтий Пилат, занимавший этот пост с 26 по 36 год. Разместив свои когорты на зимних квартирах в Иерусалиме, Пилат демонстративно нарушил правило, строго выполнявшееся его предшественниками, — воздерживаться от любых действий, которые иудеи могли бы расценить как нарушение второй заповеди. Подробности этого инцидента Флавий и Филон описывают по-разному. Согласно первому, Пилат «решил для надругательства над иудейскими обычаями внести в город изображения императора на древках знамен, между тем закон наш возбраняет нам всякие изображения, поэтому прежние преторы вступали в город без таких украшений на знаменах» (Иудейские древности, 18:3:1). По Филону, прокуратор поступил осторожнее: «Не столько ради чести Тиберия, сколько ради огорчения народа, он посвятил во дворец Ирода в Иерусалиме позолоченные щиты; не было на них никаких изображений, ни чего-либо другого кощунственного, за исключением краткой надписи: мол, посвятил такой-то в честь такого-то» (К Гаю, 38). Однако оба историка свидетельствует, что столь вопиющее нарушение традиции вызвало всеобщее возмущение, так что прокуратору пришлось пойти на попятную: «Иудеи легли на землю, обнажили свои шеи и сказали, что они предпочитают умереть, чем допускать такое наглое нарушение мудрого закона. Пилат изумился их стойкости в соблюдении законов, приказал немедленно убрать из Иерусалима [императорские] изображения и доставить их в Кесарию» (Иудейские древности, 18:3:1).

В соответствии со всеми вышеприведенными гипотезами, кощунства, приписываемые Апостомосу, были совершены в эпоху римского владычества, до или после разрушения Храма, а сам Апостомос был римским солдатом или чиновником. Однако известный американский исследователь Льюис Гинзберг высказал в свое время принципиально иное предположение, согласно которому Апостомос — результат неверного прочтения и/или запоминания имени Антиоха Эпифана, правителя из династии Селевкидов, чья религиозная политика спровоцировала восстание Маккавеев.

Во Второй книге Маккавеев, написанной, предположительно, через несколько десятилетий после восстания, действительно рассказывается, как агенты Антиоха превратили Иерусалимский Храм в капище и заставляли евреев участвовать в языческих обрядах: «Царь послал одного старца, афинянина, принуждать иудеев отступить от законов отеческих и не жить по законам Б-жьим, а также осквернить Храм Иерусалимский и наименовать его храмом Юпитера Олимпийского, а храм в Гаризине, так как обитатели того места пришельцы, — храмом Юпитера Странноприимного… С тяжким принуждением водили их каждый месяц в день рождения царя на идольские жертвы, а на празднике Диониса принуждали иудеев в венках из плюща идти в торжественном ходе в честь Диониса» (Маккавеев II, 6:1-2, 7).

Сожжение Талмуда на площади перед собором Нотр-Дам-де-Пари. Диорама в «Бейт а-Тфуцот» —Музее еврейской диаспоры Нахума Гольдмана. Кампус Тель-Авивского университета

Первая книга Маккавеев сообщает и о сожжении греками свитков Торы: «Книги закона, какие находили, разрывали и сжигали огнем; у кого находили книгу завета и кто держался закона, того по повелению царя предавали смерти» (1:57). Однако в том же тексте говорится, что статуя была установлена в Храме не в тамузе: «В пятнадцатый день кислева, сто сорок пятого года, устроили на жертвеннике мерзость запустения, и в городах иудейских вокруг построили жертвенники, и перед дверями домов и на улицах совершали воскурения» (там же, 54-55).

Таким образом, все попытки опознания Апостомоса с помощью внешних неталмудических источников оказываются безрезультатными. Мы по-прежнему не можем сказать, кто был этот человек и когда он жил. Не исключено даже, что это собирательный образ, которому мудрецы приписали преступления, совершенные разными людьми и в разные эпохи. Даже имя его переводится с греческого как «затыкающий рот»: тот, кто пытался заткнуть рот Торе. И это, на наш взгляд, глубоко символично.

Кем бы ни был Апостомос, который сжег свиток Торы и внес идола в Храм, очевидно, что это было чрезвычайное, экстраординарное событие — иначе память о нем не сохранилась бы на десятилетия и даже столетия. Однако впоследствии, с победой христианства, положение евреев изменилось к худшему: еврейские и нееврейские хроники буквально пестрят сообщениями о синагогах (которые Талмуд называет «малыми святилищами»), ставших храмами иных религий. Исключительно для наглядности ограничимся тремя примерами из истории только одной страны, Византии. В V веке императрица Пульхерия «воздвигла Халкопратийский храм, бывший прежде иудейской синагогой» (Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта). Когда в 534 году византийские войска завоевали королевство вандалов в Северной Африке, император Юстиниан повелел обратить все синагоги в церкви (Новеллы Юстиниана, Новелла 37). Его преемник Юстин II приказал обратить в церковь синагогу, находившуюся в самом центре еврейского квартала Константинополя[2]. Не лучше была и судьба еврейских книг: только в 1240 году на Гревской площади Парижа их было сожжено двадцать четыре воза!

Иными словами, преступление, упомянутое в Мишне, не было единичным и не имевшим аналогов; практически в каждом поколении был свой Апостомос. И, не зная наверняка, где и когда произошло событие, упомянутое в Мишне, мы можем вспоминать 17 тамуза не о конкретной трагедии, но обо всех еврейских книгах и святилищах, ставших жертвами кощунников и святотатцев.

по материалам журнала "Лехаим"

Поиск

Деятельность Ребе

Синагога Бродского

Зажигание свечей

 

Ребе не игнорирует тот факт, что современная женщина работает, занимается общественными делами, а не выполняет только домашние обязанности. Ребе принял во внимание все существующие факты, чтобы извлечь из них максимальную выгоду. То есть, Ребе не приказал женщине вернуться домой, как ей подобает, напротив, Ребе требует от женщины использовать все свои силы, например, силу влияния в пользу Торы и заповедей.

Он направил это стремление женщины к равноправию в духовность, воспитание и другие ценности. Ребе потребовал от женщин выйти из дома и распространять свет Торы в своем окружении. И даже если женщина занимается, на первый взгляд, материальными делами, как, например, дизайн одежды, то и там она соблюдает все правила, такие как скромность, и также влияет на других женщин, чтобы и они одевались соответственно. Вместе с этим она растит и воспитывает детей, живущих по законам Торы и соблюдающих заповеди, тем самым выражая свой огромный женский еврейский потенциал.

Важно отметить, что вместе с этим Ребе не отказывается от основных вещей: семьи и скромности. Все, чем занимается женщина для достижения своих целей, должно соответствовать законам скромности в одежде и поведении и, естественно, не должно мешать созданию большой семьи и воспитанию детей.

Ребе с самого начала своего лидерства беспокоился о том, чтобы вся деятельность женщин была организована таким образом, чтобы они смогли еще чему-то научиться и влиять на других женщин. На этих принципах Ребе создал большую женскую организацию «Общество женщин и девушек Хабад», то есть Ребе предвидел появление женских организаций по всему миру, и уже 60 лет назад он создал свою организацию, в которой до сегодняшнего дня с удовольствием состоят тысячи женщин.

Указания Ребе женщинам затрагивают многие сферы. Если мы попробуем перечислить их, то увидим, что это дом, что, в сущности, является главной обязанностью женщины - отношения с мужем, создание семьи, воспитание детей, кашрут, зажигание шабатних свечей, скромность, изучение Торы и т.д. И вне дома - воспитание еврейских детей, помощь ближнему, создание еврейских центров, помощь роженицам и т.д.

Также Ребе выделил специально для женщин письма с просьбами, указаниями, дающими поддержку. Например, ношение парика после замужества, а не платка, установка цдаки на кухне и вложение в нее денег перед началом приготовления пищи и другое.

Одна из причин того, что Ребе уделил так много времени делам женщин, - исключение распространенной ошибки, что якобы иудаизм не очень ценит женщину в духовной сфере (изучение Торы и т.д.). И поэтому при каждой возможности Ребе отмечает, что именно женщины находятся в центре духовной жизни еврейского народа. Начиная с исхода из Египта, который произошел, как написано, благодаря женщинам-праведницам, дарование Торы, о котором говорится, что Моше обратился с Торой сначала к женщине, а потом только к мужчине, а также будущее избавление придет тоже только благодаря женщине, и более того, именно тогда раскроется наивысшая её значимость.

Женщина получила от Ребе полную уверенность, что именно она главная от природы, даже если не получила образования в университете и не сделала карьеру. Ведь это она исполняет главные функции дома и в семье, и в обществе.

Если в мире, к примеру, рождаемость не определяется как наивысшая ценность, то Ребе показал, что это не является умалением достоинства женщины - рожать много детей, а напротив, этим выражается ее особенная сила, которой нет у мужчины. Это и ответственность (и не только физическая!), которую Всевышний дал только женщине! Также и воспитание детей. Все эти моменты определяются как наиболее важные, чем карьера и общественное и экономическое положение. Это вещи, которые, в сущности, продолжают наш путь, чтоб появилось новое поколение. И только в женской власти и силе это совершить.

Ребе действительно верил в женщину, и это не пустые слова. Это было доказано различными указаниями и особенными назначениями, в частностях и в общем, которые Ребе возложил на женщин, потому что действительно ценил и знал, что у женщины есть такие силы, каких нет у мужчины. Назначение, которое было дано женщине, - находиться рядом с мужем в послании Ребе, чтобы открыть центры Хабад в каждой точке мира и помочь евреям во всем.  Ребе  сказал  - "...у хасидов равноправие между женщиной и мужчиной, и в определенных областях женщины преуспеют даже больше мужчин».

Так представлял Ребе современную женщину. Она центр дома, она центр народа и она строит будущее всего нашего народа.


рабанит Яэль Бергман

по материалам сайта  jewishwoman.ru

 

Ребецн Хая Мушка Шнеерсон. Дочь предыдущего, шестого Любавичского Ребе Йосефа-Ицхака Шнеерсона (Раяца), она родилась в субботу 25 адара 5661 (1901) года в местечке Бабиновичи, недалеко от столицы хасидизма Хабад — Любавичей. Когда она была еще маленькой девочкой, ее дед, пятый Любавичский Ребе Шолом-Дов-Бер (Рашаб), завел однажды разговор о том, за кого предстоит выдать ее замуж, и сказал: «Стоит подумать о сыне Лейвика» — то есть о Менахеме-Мендле, юном сыне раввина г. Екатеринослава, известного хасида и каббалиста рабби Леви-Ицхака Шнеерсона. Но сватовство осуществилось много позже, в 1924 году, когда Раяц со всей семьей переехал в Ленинград.

Как дочь Любавичского Ребе, ставшего религиозным лидером еврейства в Советской России 1920-х годов, и как невеста его помощника, самоотверженно исполнявшего опаснейшие поручения Раяца и жившего фактически на нелегальном положении, Хая-Мушка также подвергалась постоянной опасности. Она проявляла поразительную силу и твердость духа: известно ее бесстрашное поведение в момент ареста ее отца (15 сивана 1927 года), смелые слова, которые она бросила в лицо «евсеков»[2], предателей еврейского народа, разоблачив их ложь и лицемерие. И она первая запустила процесс, который в конечном счете привел к спасению и осво­бождению ребе Раяца. Когда в их квартире шел обыск, Хая-Мушка стояла у открытого окна и вдруг увидела, что к ней идет жених. Перегнувшись через подоконник, она негромко и выразительно проговорила: «У нас — гости». Менахем-Мендл сразу понял, что это значит, и поспешил в германское посольство. Благодаря этому уже на следующий день утром в европейских газетах появилось сенсационное сообщение: «В Совдепии арестован Любавичский Ребе», и тем самым план тайно арестовать и расправиться с Ребе прежде, чем об этом станет кому-либо известно, был сорван.

Когда смертный приговор Раяцу был заменен на ссылку в Костроме, Хая-Мушка поехала туда с отцом, чтобы заботиться о нем и обеспечивать ему нормальный быт. И она же, узнав о приказе об освобождении Ребе, послала телеграмму в Ленинград с этой доброй вестью.

Когда осенью 1927 года ребе Раяц готовился к отъезду из Советской России, он включил жениха Хаи-Мушки, Менахема-Мендла, в список членов семьи. Это вызвало сопротивление со стороны советских чиновников, и один из них насмешливо сказал Ребе: «Ну, ты-то легко найдешь любого жениха для твоей дочери и за границей!» На что Ребе ответил с чрезвычайной серьезностью: «Нет, такого жениха больше нигде не найти». Он поставил условие: если не выпустят Менахема-Мендла, то и он сам не уедет добровольно. Поскольку советские власти старались как можно скорее отделаться от еврейского религиозного лидера, причинившего им столько неприятностей и внутри страны, и за границей, они согласились на это условие.

Свадьба Менахема-Мендла и Хаи-Мушки состоялась 14 кислева 5689 года (27.11.1928) в Варшаве в помещении любавичской ешивы «Томхей тмимим». Перед началом бракосочетания ребе Раяц провозгласил: «Во время свадебного веселья из Мира Истины приходят души трех поколений отцов жениха и невесты. Так — у всех, но у некоторых больше и еще больше. Сейчас я скажу маамар, чтобы пригласить сюда души всех Рабеим: пусть придут и благословят молодых». И Ребе произнес знаменитый маамар «Леха доди», в который вплетены отрывки маамаров всех глав Хабада, начиная с Алтер Ребе, и с тех пор эти слова повторяют на всех свадьбах хасидов Хабада.

С этого времени жизнь Хаи-Муш­ки оказалась полностью посвящена мужу: она во всем помогала ему, духовно поддерживала и создавала максимально удобные условия для жизни и учебы. Вместе с ним она жила в Берлине, где рабби Менахем-Мендл учился в университете, и бесстрашно отправилась в самое логово нацистского зверя, чтобы получить разрешение на выезд во Францию. Трудности возникли, когда оказалось, что ее девичья фамилия — такая же, как у ее мужа, но ей удалось найти объяснение, которое служащий принял, хоть и очень неохотно. «Когда мы придем в Париж, — пригрозил он, — мы вас еще проверим».

Рабби Менахем-Мендл снова принялся за учебу — теперь уже в парижском Политехническом институте, а ребецн была его надежным тылом. Вместе они бежали в неоккупированную часть вишистской Франции, и только благодаря неизменной поддержке жены рабби Менахему-Мендлу удавалось продолжать самому учить Тору и преподавать ее другим, а также помогать евреям исполнять заповеди Торы даже в экстраординарных условиях войны. Вместе с мужем ребецн прошла через все треволнения, связанные с получением американской визы, и наконец они буквально чудом отплыли на пароходе из пылающей огнем мировой войны Европы.

28 сивана 5701 года (23.06.1941) Менахем-Мендл и Хая-Мушка Шнеерсон сошли на американскую землю, здесь и начался новый этап их жизни. Ребе Раяц возложил на своего зятя огромные полномочия по руководству рядом хабадских учреждений. Р. Менахем-Мендл отвечал за все, что касалось образования и воспитания юношества и в особенности издания книг по хасидизму. А 10 швата 5711 года (17.01.1951), ровно через год после кончины тестя, ребе Раяца, рабби Менахем-Мендл принял на себя руководство движением Хабад и стал седьмым Любавичским Ребе. Жизнь ребецн Хаи-Мушки, соответственно, обрела новый смысл. И в этой роли она осталась неизменной в своей преданности мужу, любви к нему и действенной поддержке во всех его начинаниях и свершениях. Супруга самого известного руководителя еврейского народа в последних поколениях, она всегда оставалась в тени, неузнанной и незнакомой подавляющему большинству людей.

Мы в социальных сетях