О клушах и стервах

«Верните, суки, черную комбинацию, а то нашлю порчу – почернеют и отвалятся твои руки, образина – ты, которая взяла мою любимую вещь с веревки. Я – ведьма. Хуже тебе будет».

Терпеть не могу такие записки. Отчасти потому, что волнистый край у тетрадного листа не состригли, а значит, писали без черновика. Но что еще хуже - бумажка приклеена точно в десяточку, на единственное во всем здании круглое зеркало. (Даром, что размещалось оно в женском туалете). И «заповедник», где раньше можно было спокойно пореветь (это зеркало, как гладь пруда, напоминало об Аленушке Васнецова, не случайно все и сидели там в позе длинноволосой героини) потерял свое очарование. Наверное, это как-то объяснялось и по фен шую, потому что аленушки там резко закончились, а что случилось с комбинацией — кануло на дно того зеркала. Было и еще что-то осуждающее в той дурацкой записке. Пренебрежение к лирическим героиням. Сидите, мол, тут, ноете, а я вот на вас прозы жизненной плесну. От сттерва! — услышала я проходя мимо общей кухни. - Испоганила зеркало из-за своей комбинашки. Да скокка можна вам, клушам, там сидеть? Намазалась бы и пошла бы лучше на дискотеку сидеть, чо ты здесь высидишь-то?..


И эта перепалка заставила меня всерьез задуматься о клушах и стервах. Что это за два полюса многогранного женского характера? Завоевательницы и недотепы. Звезды и угли. Эдельвейс и Мать-и-мачеха. Особенно - завоевательницы, звезды и эдельвейсы. Ведь если подумать, в твоем окружении всегда есть какая-нибудь Виктория (Алла, Жанна, Элеонора) — солистка, ради которой на три скамейки в глубине сцены посадили и поставили открывать рот хор обычных недотеп, золы и мать-и-мачехи. А дальше - куда бы не шло это совершенство, весь этаж (курс, институт, очередь у овощного ларька) провожает его восхищенным взглядом. О ее невозможном характере такой же ворох подробностей, как о ее нарядах.И все у нее как у Мисс Мира последнего года – великолепно и сногсшибательно. И живет она в твоей же общаге — как звезда, по ошибке упавшая в огород. И на лекции ее возит черный мерседес, а с лекций — белый. И у нее есть мобильный — редчайшая по тому времени вещица. И мы, обыкновенные, которых крутилось на общей кухне по пятнадцать штук на квадратный метр, следя за ней глазами, навсегда поняли разницу между исходящими и входящими звонками. Потому что первые были с мурлыкающе- завораживающей интонацией, а последние — с казенно-хамским металлом в голосе. И вот она караулит свой чайник, ходит по кухне с душистым куревом в мундштуке «Але! Ну узнала, и что? Нормально. На зззападном фронте без перемен.. Да я-то начитанная, (глубокая затяжка и прядки дыма) а ты бы лучше вечерами не в рестораны ходил, а в читальном зале сидел. Неа, без меня. Только ты, лампа и энциклопедия Брокгауза и Эфрона. Ну конечно (затяжка, выдох и чуть-чуть виляет кистью – разгоняет дым), ты ж «Трех мушкетеров» на пятой странице бросил. Слушай, я не злая, просто устала я от вас, мудаков. Какая уж есть, зайчик. Слушай, ну не до тебя мне, ну поищи себе другую, ты мужик или кто..».. А уже через пару часов она в махровом халате с мокрыми волосами стоит на самом сквозняке в предбаннке. Ее потрясывает от холода и от волнения: «Здраавствуй, Котя! Угу. Как живешь, нормаллльно? Да. Ддда. Хм... Ддда.. Решила вот тттебе позвонить.. Ддда, решила позвонить, говорю… Соскучился? Ннет?... Зззанят?? Ну привет, целую…Я на телефончике, соскучишься — ззвони...».

И уже за полночь ты встречаешь эту Викторию на аленушкином месте, в аленушкиной позе, с пахучей сигаретой в мундштуке, и она вдруг узнает тебя, мягким голосом заговаривает, потом напрашивается в гости, сидит на твоей кровати с ногами, и вся комната пропитывается ее странными духами «Пуазон — «яд», а она все жалуется, жалуется, жалуется, и слезы текут по ее прекрасному лицу на твой плед. А когда ты ее под утро выпроваживаешь с обещанием довести до комнаты (она боится одиночества и темных коридоров), то вдруг замечаешь, что на ее двери гвоздем нацарапано: «Мой парень ходит с этой шваброй».

И тебе открывается простая истина: любовь сама назначает себе солистов и рассаживает хор. Поющего романсы с диапазоном в четыре октавы она отрывает от микрофона и прячет в массовке балета, а самые звонкие сопрано иногда стоят у нее где-нибудь седьмые в пятом ряду, одетые в черные концертные платья с белыми манишками, ничем не выделяясь ни внешне, ни на слух. Но прикосновение ее волшебной палочки разрушает злые чары безликости, и тусклые голоса начинают звенеть, люди впиваются друг в друга глазами, руками и судьбами, а музыка — разливается из души в душу.

А стервой может стать любая клуша.

А клуша — это всего лишь влюбленная стерва.

Поиск

Деятельность Ребе

Синагога Бродского

Зажигание свечей

Мы в социальных сетях