Хозяин большой печали.

Какой-то он был такой, что вспоминалось из сказки: «.. Шелкова борооодушка, масляна голооовушка» - что-то жалкое, самому себе не нужное. Рядом с ним и идти не моглось, но душа все пыталась его за что-то пожалеть, пририсовать к его облику нечто значительное — не для жизни (Б-же упаси), а просто чтоб домотать это свидание до конца и расстаться как попутчикам в поезде: решительно и навечно.
Если их свели ангелы, то не иначе как ангелы-шалопаи, которые пользовались тем, что невидимы и беззвучно ржали, летая над этой нелепой парой. Худощавый среднего роста парень и рослая — метр семьдесят четыре, крепко сбитая девица. Метла и снеговик.


И имя у него оказалось нелепейшее — из восьми коротких. Шимон-Леви -Иосиф-Мендл-Довид-Барух-Дов и еще какое-то.
- Как тебя называть?
- Вот так и называйте.
- А мама как тебя звала?
-Так и звала.
Перебрала в голове все уместные обращения к мужчине. Дружище. И ни к чему не обязывает, и не унижает, и как к хорошей дворняге...
Постепенно стало ясно, что опасаться ей нечего — этот тип не привяжется; он смотрел только себе под ноги, слушал только то, что говорил сам и даже проходя мимо витрин, искал в них только свое отражение. Вопросы, заданные ему слушал снисходительно, как будто — да, это так естественно интересоваться моей жизнью.. И его обращение на «вы» окончательно зачеркивало знак равенства между ними. Чем же ты, дружище, такой особенный? 
Его рассказ был произнесен бесстрастно, словно отвечает он не этой своей земной спутнице, а Всевышнему и тем шутникам-ангелам, которые бросили его на всеобщее осмеяние. 

Он любил свою первую жену. Ради него она в свое время уехала из Америки, отказавшись от полной чаши — дома в солнечной Флориде. Ради него, ешибохера, отрезала себя от родителей и друзей. Надела парик, остригла кудри (он про локоны своей первой жены не упомянул, но почему-то его собеседнице представилось, как приходит в парикмахерскую ладная, улыбчивая девушка и просит снять с головы все лишнее, а потом грустно смотрит на свою стриженую голову, привыкая к новой жизни). Потом у них родилась дочь, потом сын, потом снова дочь, потом снова сын, а потом она завернула сына в одеяло и прямо с брита унесла его в общежитие. Оказывается, она еще перед родами нашла какую-то комнату и так и пошла туда — сын на руках, остальные дети за ручки — все вместе. Без вещей. Он искал, звонил узнать как все зажило у ребенка и ему кто-то там ответил что посторонним людям не должно быть дела до младенца и до его матери. И он сам пошел в эту пнимию, нашел свою жену и сказал, что хочет поговорить. Там были еще какие-то люди, но они все разошлись. Жена встала с табуретки и табуретка упала. А женщина так и стояла посреди общей кухни, дети были тоже там, но к отцу не кинулись. Жена стояла перед ним с непокрытой головой, остриженная, как в ночь после свадьбы, и дерзкая, вся из железа, из железобетона. Он швырнул ей гет прямо в лицо. Она стояла еще минуту, спокойно глядя ему в глаза, потом нагнулась, подняла гет, разгладила его и положила в карман. Потом по-английски позвала детей и они все за ручки ушли куда-то к себе.

Почему она так поступила с тобой?

Потому что она перестала быть женщиной. Все американки такие — им иерусалимское солнце днем выжаривает мозги, а вечером выстуживает. Они не могут любить навсегда. Их любовь — медуза. Вынешь из воды и она растекается как жижа, как сопли. Мне говорил дед, чтоб я не брал эту, из Флориды, но я не мог ее не взять, я ее полюбил, как Яаков полюбил Рохел — с первого взгляда. Даже прежде чем я увидел ее, я полюбил воздух в той синагоге, тот дверной проем, в который она через минуту вошла, и ту мезузу, которую она, войдя, поцеловала.

- Зачем же тебе новая жена? Ты теребишь шадхана и ходишь, ходишь с разными женщинами под окнами ее общежития. Чего ты хочешь от меня?

Меня тошнит уже от тебя. Иди, к своей американке, просись обратно, ухаживай, извивайся, на брюхе ползай, на коленях стой - пусть она вернется обратно, кому она нужна с четырьмя детьми?

(Взгляд, полный презрения, мимо лица той, кто спросила, мимо вопроса).

Она не вернется. И в этой пнимие ее давно нет. Она заняла у брата деньги и пустила их в дело. Теперь у нее бизнес, мои дети ходят в частный детский сад, а у Хизкиягу дорогая няня. Это было последнее, что она позволила мне дать ей. Имя для ребенка.

А сам ты чем занимаешься?

Я хозяин Стены Плача. На шахарит подхожу к молящимся и прошу цдоку. 

А давно?

Что «давно»? Давно ли Котель меня кормит? Да, уже давно. Нам всегда хватало, у нас всегда было все необходимое, слава В-евышнему..
А вечером она плакала, на плече подружки, такой же неудачницы, как она сама. Плакала, потому что жениха ей не было. Понимаешь, рыдала она не стесняясь что ее услышат, понимаешь, я как зарааазная, как какая-то проооклятая.. Почему мне В-евышний не может дать муужа, я же так стараааюсь, я же все делаю, все тер.. терплю.. Да плюнь ты — утешала ее подружка. Мне недавно попался потомственный шнорер — от спеси прямо лопался. Уже решила ладно, раз судьба — буду жена шнорера, тем более, если у них это семейный бизнес. Так представляешь, он передумал — позвонил, сказал шадхану, что ему не нравится, что мой дед был членом компартии. Так и сказал — не могу жениться на внучке коммуниста. 

И они уже обе хохотали, и соседки стучали им в стену.

 

Шуламит Медведева

Поиск

Деятельность Ребе

Синагога Бродского

Зажигание свечей

Мы в социальных сетях