Get Adobe Flash player

ГЛЮКЕЛЬ ФОН ГАМЕЛЬН: РАССКАЗ ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА. Часть вторая

Продолжение.

Книжка вторая

I

По воле отца, едва достигнув двенадцати лет, я была помолвлена и меньше чем через два года выдана замуж.

Свадьба состоялась в Гамельне. Родители в сопровождении двадцати гостей привезли меня туда. Почтовых карет в те дни еще не было, и нам пришлось нанять у крестьян лошадей и телеги. На них мы добрались до Ганновера. Оттуда родители написали в Гамельн, прося прислать экипажи, чтобы мы могли добраться до цели нашего путешествия. Должно быть, мать моя полагала, что в Гамельне экипажей столько же, как у нас в Гамбурге. Как бы то ни было, она решила, что мой свекор не допустит, чтобы невесте и гостям не на чем было добраться.

Однако спустя три дня за нами прибыли всего три-четыре крестьянских телеги. Слава Б-гу, с ними прислали и лошадей, иначе нам пришлось бы катить их вручную. Мать была разгневана, но нечего делать: мы взгромоздились на эти телеги и так добрались до Гамельна.

В тот же день к вечеру было устроено большое празднество. Мой замечательный свекор Йосеф Гамельн – да благословенна будет память его, такой это был редкий человек, – подняв большой стакан вина, провозгласил тост за мою мать. Но она все еще была обижена из-за этих крестьянских телег. Свекор почувствовал ее недовольство и, будучи человеком добродушным и остроумным, сказал ей:

– Ну, пожалуйста, не сердитесь: ведь Гамельн не Гамбург! У нас нет карет, мы простой деревенский люд! Расскажу-ка я вам, что случилось, когда я сам был женихом и отправился на собственную свадьбу.

Отец мой, Шмуэл Штутгарт, был парнасом всей Земли Гессенской, а моя нареченная была дочерью Натана Шпаньера. За ней давали в приданое 2 тысячи рейхсталеров, ну и мой родной отец обещал выделить мне 15 сотен, – в те дни это были немалые деньги! Ладно. Подошло время свадьбы, отец нанял носильщика по прозвищу Рыба. Ему на спину взвалили тюк с приданым: он должен был донести его до Штадтхагена, где находился дом моего тестя. Так мы с Рыбой и потопали пешком до самого Штадтхагена. Лейб Гильдесгейм тоже жил там, он был женат на одной из дочерей Натана Шпаньера. Так вот подходим мы к городу. Тут раздался крик: «Жених идет!» Услышав это, Лейб Гильдесгейм и кое-кто из гостей, приглашенных на свадьбу, выехали мне навстречу. А Гильдесгеймы, надо вам сказать, были уважаемой семьей, которая всегда жила на широкую ногу. Увидев, что я иду пешком с моим дружком Рыбой, Лейб повернул назад, крича невесте: «Твой жених, знаешь, как он путешествует? С рыбой!»

Тут все засмеялись, обиды рассеялись, и свадьба была отпразднована как полагается – весело и радостно!

Сразу же после свадьбы мои родители уехали домой, а меня оставили одну среди чужих, в незнакомой обстановке, а ведь я была почти ребенок, мне едва исполнилось четырнадцать лет. Однако новые мои родители своими заботами и любовью постарались скрасить печаль расставания. Добрые люди, они относились ко мне даже лучше, чем я того заслуживала. Какой же у меня был свекор – добрый, как ангел Б-жий!

Все знают, что такое Гамельн. В сравнении с Гамбургом это захолустье! И вот я, беззаботное дитя, на пороге юности отнята у родителей, без друзей и знакомых и перенесена из такого отличного города, как Гамбург, в заштатный городишко, где и евреев было раз-два и обчелся! Но я нисколько не страдала от этого – такую радость доставляло мне благочестие моего свекра: в три часа утра он был уже на ногах, в своем субботнем платье располагался в комнате рядом с моей спальней и нараспев читал молитвы. Вскоре я начисто забыла о Гамбурге. Мой свекор был святой человек, пусть награда за его святость достанется всем нам, да избавит нас Г-сподь ради него от новых испытаний и не допустит, чтобы мы узнали стыд греха!

II

Добродетель свекра проявлялась и в том, как он воспитал детей. Мойше, старший сын, был замечательный юноша: на свою свадьбу он отправился в сопровождении ученого реб Мойше и слуги, прозванного впоследствии Яковом Пуленепробиваемым. С собой они везли приданое Мойше. Неподалеку от Бремерфорде на них напали разбойники, ограбили, избили и ранили. Крестьяне отнесли их в соседнюю деревню. Врачи, осмотрев несчастных, пришли к выводу, что реб Мойше и жених останутся живы, но Яков, в которого попала пуля, обречен! Однако спустя два дня оба – и жених, и реб Мойше, скончались, а Яков со временем поправился. С тех пор его и прозвали «пуленепробиваемым».

Можете себе представить горе родителей! Сколько они ни пытались добиться наказания убийц, куда ни обращались, все было тщетно! И до сих пор это убийство вопиет к Б-гу!

Знала я и второго сына моего свекра, Авроома Гамельна. Он был напичкан изречениями из Торы, как гранат зернышками, и все время сыпал цитатами. Поэтому свекор отправил его в польскую ешиву.

Благодаря своим глубоким познаниям в Талмуде он получил известность и женился в Познани на дочери видного тамошнего еврея Хаима Боаса. После свадьбы он продолжал усердно изучать Талмуд и, углубляя свои познания, приобрел немалый авторитет. Однако спустя несколько лет, когда еврейские общины в Польше были опустошены гетманом Хмельницким, он лишился всего своего имущества, и ему пришлось вернуться с женой и дочерью в дом моего свекра.

Удивительным было рождение его дочери. Семнадцать лет прожив с женой, он не имел от нее детей. Когда тяжело заболела его теща, она подозвала к смертному ложу дочь, жену моего свояка, и сказала: «Дочь моя, я в руке Б-жией и вот-вот умру. Если я заслужила какую-то награду на небе, то буду просить Г-спода, чтобы он благословил тебя детьми». Вскоре благочестивая женщина умерла, а моя золовка оказалась беременной и родила в срок дочь, которую в память о матери назвала Сарой. Спустя семь лет она родила еще сына, нареченного Шмуэлем.

Многое можно еще рассказывать об Аврооме Гамельне. Мой свекор обосновался в Ганновере, и жилось ему неплохо. Но на беду его и детей соблазнили переехать в Гамельн. А там – разные предложения, обещания, но ничего из всего этого не вышло, да простит тех людей Б-г! Свояк мой, благословенной памяти реб Авроом, был великим знатоком Талмуда и мудрым человеком: он говорил мало, но когда скажет, это было мудрое слово, и все слушали его разинув рот.

Была у моего свекра еще дочь Ента. Когда Ента была совсем юной, он сговорил ее за сына Зусмана Ганса из города Миндена-на-Везере. Про Зусмана Ганса говорили тогда, что он «стоит» 100 тысяч рейхсталеров. Однажды мой свекор пировал с ним, и за бокалом вина они договорились поженить своих детей. Назавтра, когда Зусман Ганс протрезвел, он пожалел об этом уговоре. Но что сделано, то сделано, и договоренность нарушена не была.

Поскольку невеста и жених были еще слишком молоды, Зусман Ганс отправил сына в Польшу изучать Талмуд. Вскоре сам он умер. Друзей, которые могли бы присмотреть за его имуществом, не осталось, и капитал быстро растаял. Вдова его вторым браком вышла за Файвиша Ганса.

Спустя несколько лет молодой жених вернулся из Польши. Но если мой свекор рассчитывал получить зятя с капиталом во много тысяч рейхсталеров, его постигло разочарование: несколько сот талеров – вот все, что у него было! Свекор даже хотел аннулировать брачное соглашение, но жена его и слышать не хотела: нехорошо позорить осиротевшего юношу. Поэтому молодых поженили, и они прожили в Миндене несколько лет.

В то время Файвиш с супругой уже решили женить собственного сына. На «спиндл» (праздничная трапеза в пятницу перед свадьбой) было продемонстрировано большое богатство: на столе выставлена красивая посуда и прочее. Соломон Ганс поглядел на все это и, несомненно, приметил кое-что из столового серебра, принадлежавшего еще Зусману Гансу, его отцу, а самому ему, между прочим, из наследства досталось очень мало!

Поэтому он зашел в кабинет своего отчима, поглядел вокруг и заметил маленькую шкатулку, битком набитую всякими документами, которые он счел своими по праву. Однако если я стану рассказывать обо всем по порядку, этой истории не будет конца: на двадцати листах бумаги я не смогу изложить все, что из этого вышло.

Назавтра Файвиш хватился шкатулки с документами и сразу заподозрил своего пасынка. Между ними вспыхнула ссора, и, конечно, они пошли в суд, а с ними и мой свекор. Судебный процесс обошелся свекру и Файвишу по две с лишним тысячи рейхсталеров каждому. Несколько лет они враждовали и обращались в высшие судебные инстанции. Дело дошло до того, что была в опасности их жизнь. Однажды Файвишу удалось добиться, чтобы моего свекра заключили в тюрьму, другой раз перевес оказался на стороне свекра, и в тюрьму попал Файвиш. Так они продолжали судиться друг с другом, пока и у того, и у другого не осталось денег, хотя мой свекор, пожалуй, мог бы еще продержаться.

В конце концов в дело вмешались третьи стороны, настоявшие на том, чтобы пригласить из Франкфурта раввинов и решить дело раз и навсегда. Явились раввины и представители раввинского суда, довольно долго взвешивали, кто прав, кто виноват, но дело кончилось ничем, а знатоки права уехали с большим кушем каждый! Один из членов раввинского суда так набил себе мошну, что возвел отличную пристройку к дому, задуманную под кабинет, а на стене кабинета велел изобразить трех-четырех раввинов в шляпах с высокой тульей, ощипывающих гуся («ганс» – гусь).

Позднее свекор перевез зятя Соломона Ганса и дочь Енту из Миндена в Ганновер, добившись права на жительство в этом городе и еще для одного своего ребенка. Тогда Ганновер был уже достаточно крупным городом. Соломон Ганс был доволен своей судьбой и со временем нажил там богатство. Но счастье его было непродолжительным, ибо в расцвете сил его унесла смерть.

Несколько лет вдова оставалась верной его памяти и не собиралась замуж. Но все так явно указывало на то, что моим новым свояком суждено стать богачу Лефману Беренсу, (Лефман Беренс, известный также как Липман Коэн, был финансовым агентом и поставщиком властителей Герцогства Ганноверского. Благодаря своему влиянию он стал могущественным покровителем и заступником евреев Брауншвейга и Люнебурга. Естественно, он был парнасом еврейской общины в Ганновере. Родился примерно в 1630 году. Умер в Ганновере в 1714-м. Прим. ред.), что воспоминание о Соломоне Гансе потускнело. По правде говоря, когда Лефман женился на моей золовке Енте, ему было далеко до того положения, которое он занимает сейчас. Но Г-сподь возвышает и ниспровергает людей, все в Его власти! Свекор думал, что, трудясь не покладая рук и тратя сотни талеров, чтобы помочь детям встать на ноги в Ганновере, он обеспечивает будущее им и их потомству. Но для кого выбивался из сил этот добрый человек? Для чужих! Ибо сказано: «И оставят имущество свое другим». Увы, что еще могу я написать? Человек предполагает, а Б-г располагает!

Четвертым ребенком моего свекра был ученый реб Шмуэл. Он тоже учился в Польше и взял в жены девушку из лучших семей в Лемберге, дочь знаменитого раввина Шолема. Сам он тоже поселился в Лемберге, но и ему из-за войны пришлось бежать на родину с пустыми руками. Мой отец долго поддерживал его семью материально. Позднее он стал раввином в Гильдесгейме. Нечего и говорить, был он благочестивым, святым человеком. Весь Гильдесгейм может подтвердить, что он предсказал час своей кончины.

Пятым ребенком свекра был ученый реб Ицхок – да благословенна будет его память. Лично мне не пришлось его видеть. Он жил во Франкфурте-на-Майне, и те, кто знавал его, говорят о душевной чистоте и глубокой учености этого человека. Немногие могли сравняться с ним в знании Торы. Но и он не дожил до старости: умер лет пятидесяти, богатым, уважаемым человеком.

Шестым ребенком свекра была дочь Эстер, благочестивая и добродетельная женщина. Ей тоже пришлось многое пережить, но терпение не изменяло ей вплоть до той минуты, когда ее чистая душенька отлетела к Б-гу. Мне нечего добавить к этому, ибо всем известно, какая это была превосходная женщина!

Седьмым ребенком был Лейб Бонн, вполне достойный человек: конечно, не сказать что великий ученый, но большой любитель книг. Он долго был парнасом здешних общин вокруг Кельна, а сам жил в Бонне в довольстве и пользовался всеобщим уважением, но умер молодым.

Восьмым ребенком была дочь Хана, которую можно сравнить с той великой и благочестивой женщиной, в честь которой ее нарекли. Она умерла очень рано, не оставив потомства.

Девятым ребенком был ваш дорогой и верный отец. О нем я не стану здесь распространяться, напишу в свое время.

Я записываю все эти подробности, дорогие мои дети, чтобы вы знали, от каких людей вы происходите, а то завтра или послезавтра ваши дети и внуки уже не будут ничего знать о своих корнях, откуда они были родом, и кто были их деды и прадеды.

III

После свадьбы мы с мужем годик прожили в Гамельне. Наше предприятие не приносило прибыли, ведь Гамельн не торговый центр. Муж не желал ограничивать круг деятельности предоставлением ссуд землякам. Как сказано в Писании, на тот путь, о котором мечтает сам человек, ведет, его судьба.

С тех пор как мы поженились, прошел год. Муж не пожелал оставаться долее в Гамельне. Хотя и свекор, и свекровь были бы очень рады, если б мы остались, и даже предлагали нам поселиться вместе, муж решил по-другому. Итак, с полного их согласия и благословения мы переехали в Гамбург. Молоды и неопытны были мы оба и не представляли, как вести дела в Гамбурге. Но Великий и Милостивый Г-сподь, который вывел моего мужа из отчего дома, сам стал его верной опорой. Возблагодарим Г-спода за его великие милости!

Когда мы перебрались в Гамбург, мой отец обещал нам стол и жилье в течение двух лет, и мы стали жить у него.

Хотя муж мой был чужим человеком в Гамбурге, он быстро освоился там. В то время торговля драгоценностями не так процветала, как теперь, бюргеры редко дарили друг другу драгоценные камни. Принято было носить тяжелые золотые цепи, а когда подносили подарок, обычно это была золотая вещь. Хотя на золоте столько не заработаешь, как на драгоценных камнях, муж мой стал им торговать, для этого занимаясь скупкой, ходя из дома в дом. Потом он все перепродавал ювелирам или купцам и на этом имел порядочную прибыль.

Но при всей своей занятости, он никогда не пренебрегал молитвой и ежедневно прочитывал какую-то часть Торы. Он также постился большую часть дня по понедельникам и четвергам, когда читают Тору в синагоге, по крайней мере так было до тех пор, пока дела не вынудили его на дальние поездки. В результате еще в молодости здоровье его пошатнулось, приходилось часто прибегать к помощи врачей. Тем не менее он трудился не щадя сил, чтобы обеспечить жене и детям достойное существование.

Редко встретишь такого доброго и верного мужа и отца. Жену и детей он любил безмерно. К тому же это был очень скромный человек, никогда не стремился занять какую-то общественную должность, напротив, даже слышать об этом не хотел и всегда высмеивал людей, жаждавших почета и известности. Словом, он был образцом благочестивого еврея, таким же, как его отец и братья.

Даже среди великих раввинов немногие отличались таким рвением к молитве. Если он молился в своей комнате, а в это время за ним приходили, чтобы отвести туда, где можно что-то дешево купить, ни я, ни прислуга не осмеливались его беспокоить. Однажды таким образом он упустил сделку, сулившую несколько сот талеров. Но никогда об этом он не жалел, верно служил Г-споду и прилежно к Нему взывал. И Г-сподь вознаграждал его за это сторицей. Не знаю человека равного моему мужу по кротости и терпению. Случалось ему терпеть зло и от друзей, и от чужих, но он все сносил терпеливо. Бывало я, поддавшись слабости, не могла сдержаться, а он лишь смеялся над моим негодованием и говорил: «Бедная дурочка, я уповаю на Г-спода и не обращаю внимания на людские разговоры». Да будут достоинства моего покойного мужа опорой нам и в этом мире и в том, другом, куда нам суждено уйти!

IV

Сразу же после прибытия в Гамбург я забеременела – почти одновременно с моей матерью. Г-сподь помог мне родить в срок маленькую дочку. Я сама была еще девочка, и роды были трудные, но я радовалась, что Всевышний даровал мне здорового, красивого ребенка. Моя дорогая мать рассчитала, что ее срок наступит почти одновременно со мной, и как же она была счастлива, что у меня роды начались раньше. Это позволило ей помочь мне, неопытной, юной женщине, перенести страдания. Мы лежали вместе в одной спальне и не завидовали друг другу. Но, Б-же мой, нам не было покоя, потому что соседи то и дело прибегали посмотреть на чудо: мать и дочь, родившие почти одновременно!

Тут я расскажу вам, какую с нами сыграли шутку. Мы лежали вместе в маленькой комнате. Была зима. У моего доброго отца имелось несколько слуг, в доме было довольно тесно. Поэтому, чтобы мать чувствовала себя посвободней, на ночь я уходила в собственную комнату. Но жалея меня, она не велела брать с собой ребенка. Итак, я оставляла свою дочурку в нашей общей комнате, а рядом с ней спала няня. Мать сказала, чтоб я не беспокоилась: если ребенок заплачет, она велит няне отнести его ко мне покормить, а потом вернет и уложит спать в колыбельку. Такой порядок меня устраивал.

Несколько дней около полуночи няня приносила мне ребенка. Однажды я проснулась ночью – было около трех часов утра – и сказала мужу: «Что это значит? Няня не приносила ребенка до сих пор». «Видимо, он еще спит», – ответил муж. Однако я забеспокоилась и наконец сбежала вниз, чтобы узнать в чем дело. Колыбелька была пуста. Как я испугалась! Но я не хотела кричать, чтобы не разбудить мать. Поэтому я стала тихонько трясти няню, надеясь, что она проснется без лишнего шума. Однако она так крепко заснула, что мне пришлось громко ее позвать. «Куда ты дела моего ребенка?» – закричала я. Она спросонья что-то забормотала. Тут проснулась мать и спросила няньку: «Куда ты положила дочку моей Глюкельхен?» Но нянька со сна ничего не соображала.

Тогда я спросила: «Мама, может быть, это моя дочурка в твоей постели?» «Нет, нет! – отвечала она. – Со мной моя дочка», и она вцепилась в запеленатую девочку, будто кто-то хотел вырвать ее и убежать.

Тогда мне пришло в голову посмотреть в другую колыбельку, где лежала моя сестра. И я увидела, что она там крепко спит. «Мама, отдай мне мою дочку, твоя лежит в своей колыбельке!» – сказала я. Но она все еще не верила, и пришлось принести свечу, чтобы она смогла осмотреть ребенка и убедиться, что с ней не ее дочь. Наконец мне удалось убедить ее отдать девочку и признать собственного ребенка. К этому времени мы перебудили весь дом, все страшно переполошились. Но страх сменился смехом, и все стали говорить: «Еще немного и пришлось бы звать на помощь самого царя Соломона!»

V

В доме родителей мы прожили целый год. Было гарантировано, что мы можем жить и два года, но, поскольку было очень тесно, мужу не хотелось там оставаться. Однако второй год мы все же продолжали столоваться, и отец не взял с нас ни копейки. Поэтому мы смогли арендовать прелестный домик за 50 талеров в год и перебрались с двумя слугами, мужчиной и женщиной, туда, где по милости Всевышнего живем и до сих пор. Если бы Б-г не снял брачный венец с моей головы так скоро, думаю, на всем свете не нашлось бы более счастливых и любящих супругов…

Итак, мы еще молодыми зажили собственным домом, и хотя, что вполне естественно, приходилось вести хозяйство рачительно и бережливо (собственно, так оно и должно быть), у нас был приятный и приличный дом.

Первым нашим слугой стал Авроом Кантор из Гильдесгейма. Ему было поручено присматривать за детьми. Позднее он покинул нас и открыл небольшое собственное дело. Потом женился на вдове из Гамбурга, а после ее смерти – на молодой девушке из Амстердама и продолжал жить в Гамбурге. Мы ссудили ему некоторую сумму и послали в Копенгаген. Говорят, сегодня он имеет 10 тысяч рейхсталеров, если не больше.

Когда моей дочурке Ципоре было два года, родился сын Натан. Не поддается описанию, как радовался муж и какой чудесный пир он задал по случаю обрезания. Молю Б-га, чтобы все дети приносили мне радость, сейчас, когда в них вся моя надежда и утешение. Молю Всевышнего услышать мою молитву.

Этим я заканчиваю вторую книгу. Прошу всех, кто прочел ее, отнестись снисходительно к моей глупой затее: как я уже говорила, взяться за перо меня побудили горе и печаль – да благословен будет Всевышний, дающий мне силы справляться со всеми моими бедами.

А теперь, с помощью Всемогущего Г-спода, приступаю к написанию третьей книги.

Конец моей второй книжки

по материалам журнала "Лехаим"

 

Деятельность Ребе

Синагога Бродского

Kosher Style

День рождения

 

Расчет еврейского дня рождения