Get Adobe Flash player

ГЛЮКЕЛЬ ФОН ГАМЕЛЬН: РАССКАЗ ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА. Часть третья

1

Трудно поверить, какие странные вещи случаются с нами, бедными грешниками. Мне было около двадцати пяти лет. Добрый муж мой усердно трудился, занимаясь своим делом, я же, хотя была еще моложе, помогала ему, как могла. Не хочу хвастаться, но муж ни с кем не советовался кроме меня, и ничего не предпринимал, не обсудив со мной своих планов.

Случилось так, что некий молодой человек по имени Мордехай, работавший с моим зятем Лефманом в Ганновере, приехал в Гамбург и остановился у нас. Мордехай нам понравился, и мы договорились, что он будет нашим разъездным агентом. Будучи родом из Польши, этот молодой человек отлично говорил по-польски, и поэтому мы послали его в Данциг, где, как выяснилось, можно было купить много речного жемчуга, а в то время на него был большой спрос у ювелиров. Мы дали Мордехаю аккредитив на несколько сот талеров и кучу наставлений, как покупать жемчуг. Если бы нашлась возможность не только купить, но и продать его в Данциге, мы заработали бы еще больше, но в то время скупкой жемчуга интересовались все, и мы не стали строить далеко идущие планы.

Итак, Мордехай отправился в Данциг, стал скупать жемчуг и отправлять его в Гамбург. Могу добавить, что покупал он выгодно и получил хорошую прибыль. Но ему не хотелось надолго задерживаться в Данциге, потому что был он уже в таком возрасте, когда следует обзавестись семьей. Вернувшись в Гамбург, он обручился с дочерью Натана Высокого. Свадьба должна была состояться через полгода.

Мужу хотелось, чтобы это время Мордехай поработал в Данциге. Но, видно, была на то воля Б-жья, он не хотел уезжать. «До свадьбы уже меньше шести месяцев, – отговаривался он. – Не успею уехать, как надо будет возвращаться. Я предпочел бы остаться в Германии, скупать вино». Муж сказал ему: «Что тебе взбрело в голову? Лично я не хочу иметь никаких дел с торговлей вином». «Что же, – отвечал Мордехай, – стану закупать вино на собственные деньги!»

И, как ни убеждал его муж, как ни сердился на него, даже науськал на Мордехая будущего тестя, чтобы отговорить его от этой злосчастной затеи, ничего не подействовало! Видно, этому доброму человеку суждено было уступить свое место другому. Потому что если бы Г-сподь его пощадил, никогда не разбогатели бы Иегуда Берлин и Исохар Коэн. Итак, поскольку муж отказался быть его партнером, Мордехай начал скупать вино на собственные деньги, и по этим делам отправился в Ганновер, имея при себе около 600 рейхсталеров. По прибытии он оставил деньги у моего зятя Лефмана и просил перевести их в те города, где он будет заключать сделки.

Затем он отправился из Ганновера в Гильдесгейм. Но не раскошелился на почтовых лошадей, поскольку был очень прижимистый, вернее, Б-г не дозволил ему этого. И он отправился пешком, благо Гильдесгейм находится всего в 15 милях от Ганновера.

Уже на подходе к Гильдесгейму ему встретился браконьер и пригрозил: «Гони деньги, жид, или я стреляю!» Мордехай засмеялся: Ганновер казался ему столь же безопасным, как Гамбург жителю Альтоны. Обычно дорога, связывающая Гильдесгейм с Ганновером, не бывает пустынной, но на этот раз, увы, не видать было ни прохожего, ни путешественника. Браконьер снова подступил: «Вонючий жид, что медлишь? Говори: да или нет!» С этими словами он взялся за ружье и выстрелил нашему Мордехаю в голову. Тот замертво упал на дорогу. Так этот честный и порядочный парень вместо свадебного пира нашел свою плачевную участь... Б-же мой, когда я думаю об этом, волосы встают дыбом. Ведь он был таким добрым, благочестивым, Б-гобоязненным юношей, и, даруй Г-сподь ему жизнь, достиг бы больших высот, да и мы бы от этого выиграли. Б-гу известно, как горевали мы с мужем!

Какое-то время Мордехай лежал на дороге в луже крови, и тут на него наткнулись люди, шедшие из Гильдесгейма. Они сразу же опознали его, ведь в округе он был хорошо известен, и взялись похоронить его. Нельзя передать скорбь всех, кто его знал, но бедному юноше было уже все равно! Так и погиб этот человек в расцвете сил!

Из Ганновера и Гильдесгейма нам присылали соболезнования, так как было известно, что мы совместно ведем дела, и люди думали, что при нем могли быть и наши деньги. Однако было у него с собой всего несколько рейхсталеров на текущие расходы.

Хотя в Ганновере и Гильдесгейме приняли меры, чтобы разыскать убийцу и покарать его по заслугам, все было бесполезно. Тот скрылся, и нигде его так и не нашли. Пусть Г-сподь накажет его за пролитую кровь, а душу Мордехая пусть упокоит наравне с праведниками и мучениками!

Так мы остались без разъездного агента. Но вскоре в Гамбург прибыл молодой Иегуда Берлин (Иегуда Берлин, известный также под именем Йост Либман, был финансовым агентом и придворным ювелиром Великого курфюрста, а позднее – его сына, курфюрста Фридриха III и короля Пруссии Фридриха I. В качестве «придворного еврея» он сделался преемником Израиля Аарона, на вдове которого женился. Пользовался большим влиянием при берлинском дво-ре и обладал многими привилегиями, включая право иметь собственную синагогу и право освобождать от уплаты подушного налога, взимавшегося только с евреев. Среди его потомков – композитор Мейербер, умер в 1701 году. – Прим. ред.) вместе с Якобом Обернкирхеном, брачным посредником, который сватал ему дочь Пинкуса Харбурга. Из сватовства, однако, ничего не вышло: видно, Б-г не хотел этого брака. Иегуда же остановился у нас, так как, будучи племянником моего свояка Лефмана, приходился родственником моему мужу. Он прожил у нас несколько недель и очень пришелся по душе. Иегуда старательно изучал Тору, имел деловую хватку и вообще производил впечатление умного парня. Поэтому муж сказал мне: «Глюкхен, как ты посмотришь, если договориться с этим юношей и отправить его в Данциг? По-моему, он подходит для такой работы». Я ответила: «И у меня была такая мысль! Ведь кого-то все равно придется приглашать». И мы поговорили с Иегудой на эту тему. Он сразу согласился и уже через неделю отправился в Данциг.

В Гамбург он перевез все свое состояние – янтарь на сумму 20 или 30 рейхсталеров – и поручил моему мужу его продать. Поглядите, дети мои дорогие, как, если Г-сподь того захочет, Он может сделать из малого большое: Иегуда Берлин почти без всякого начального капитала нажил большое состояние, став видным человеком.

Некоторое время он оставался в Данциге, получая хорошую прибыль и продолжая скупать речной жемчуг. Но он мог бы расширить сферу деятельности. В то время кредит в Гамбурге труднее было получить, чем сейчас. Что до нас, то мы, еще молодые люди, не были обременены богатством. Тем не менее мы посылали Берлину аккредитивы, а порой даже переводные векселя, так что у него всегда были свободные деньги. Года через два он вернулся в Гамбург, и мой муж, подведя итоги, выплатил ему долю в прибылях 800–900 рейхсталеров.

Тем временем у нас родилась дочь Мата, чудесный, красивый ребенок.

II

Примерно тогда же начались разговоры о Шабтае Цви (лже-Мессии). Горе нам, грешным, чего мы только ни слышали и почти поверили... Когда вспоминаю, в каком порыве каялись и молодые, и старики, то не нахожу слов. Но это известно всему миру!

О, Г-сподь Всемогущий, в надежде на Твое сострадание к Израилю и прощение мы уподобились женщине в родовых схватках, надеющейся, что за страдания она будет вознаграждена рождением ребенка, но оказалось, все было напрасно – «мы слушали ветер». Так и по всему миру Твои дети раздирали одежды, раскаивались в грехах, молились и старались творить добро. На протяжении двух-трех лет Твой народ Израиль был как роженица, – увы, все впустую... Мало того, что мы оказались недостойны видеть ребенка, о котором мечтали, возлагая на него все наши надежды, в конце концов мы остались одни, брошенные на произвол судьбы. И все же, Г-сподь мой и Б-г, Твой народ Израиль не отчаивается, веря, что в милосердии Ты его искупишь. И хотя искупление откладывается, я верю и надеюсь, что оно придет, когда будет на то Твоя святая воля. Ты не забудешь народ свой, народ Израиля!

Теперь я вернусь к дальнейшей истории моей жизни.

III

Пока я оправлялась от родов, поползли слухи, что в Гамбурге – защити нас, Г-сподь! – отмечены случаи чумы. Эпидемия росла, и болезнь поразила три-четыре еврейских семейства. Почти все они умерли, и дома их стояли в запустении. Наступило время тяжких страданий и опустошений.

Большинство евреев бежало в Альтону.

Залогов у нас было на несколько тысяч рейхсталеров. В числе заложенных вещей были и не особенно ценные вещи на сумму всего 20–30 талеров, были стоимостью до ста – ведь когда имеешь ссудную кассу, нельзя отказывать никому, сколько бы ни стоил залог, будь то 10 рейсхталеров или всего 5 шиллингов. Когда в городе стала свирепствовать чума, нас постоянно осаждали клиенты. Хотя мы понимали, что, возможно, они уже носят бациллы чумы, но были обязаны разговаривать, чтобы по крайней мере вернуть выкупаемую вещь. Если бы, спасаясь от чумы, мы бежали в Альтону, они последовали бы за нами по пятам! Поэтому мы решили, взяв детей, уехать в Гаммельн, где жил мой отец.

Сразу же после праздника Йом Кипур мы выехали из Гамбурга и за день до праздника Кущей прибыли в Ганновер, где остановились у моего свояка Авраама Гамельна. Поскольку приближался праздник, мы решили пробыть здесь Святую неделю.

При мне были дочь Ципора, тогда четырех лет, двухлетний сын Натан и дочка Мата, крошечный, двухмесячный младенец.

Свояк Лейб Ганновер предложил, чтобы первые дни праздника мы провели в его доме, где размещалась и синагога. На второй день утром, когда муж находился наверху, в синагоге, а я еще в спальне одевала Ципору, то заметила, натягивая на нее одежду, что она морщится от боли. Я спросила: «Что с тобой, дитя мое?». «Мамочка, – отвечала она, – у меня что-то болит под мышкой!» Посмотрев, я увидела болячку. У мужа тоже была такая, и цирюльник в Ганновере просто залепил ее пластырем. Поэтому я сказала няне, которую привезла с собой: «Пойди к моему мужу, он наверху в синагоге, и спроси, кто тот цирюльник и где он живет. А потом отведи к нему девочку и пусть он налепит ей пластырь!» Ничего дурного я не предчувствовала.

Девушка поднялась наверх, нашла мужа и поговорила с ним. (Следует заметить, что прежде чем попасть на мужскую половину синагоги, надо пройти через женскую.)

Когда няня прошла мужскую часть, мои золовки Ента, Сулька и Эстер, сидевшие среди женщин, остановили ее и спросили: «Что ты делала на мужской половине?». Девушка простодушно ответила: «У нашей Ципоры болячка под мышкой, и я спросила хозяина, у которого тоже такая была, какой цирюльник его лечил, чтобы отвести к нему ребенка».

Женщины сразу всполошились: не только потому, что слабо разбирались в таких делах, но и потому, что заподозрили, как бы мы не привезли с собой из Гамбурга заразу, – и сразу стали совещаться, что делать.

Случилось разговор их услышать чужой женщине, старухе, приехавшей из Польши. Она сказала: «Не пугайтесь, уверяю вас, это пустяк! Мне приходилось иметь дело с такими болячками много раз, и, если хотите, я схожу вниз, осмотрю ребенка и сообщу вам, есть опасность или нет». Женщины успокоились и попросили ее немедленно осмотреть девочку, чтобы – упаси Б-же – ничем не рисковать.

Я ничего обо всем этом не знала и, когда ко мне пришла добрая старушка и спросила: «Где тут маленькая девочка?», я удивилась: «Почему вы спрашиваете?» – «Почему? Я лекарша и хочу полечить вашего ребенка. Не бойтесь, я вылечу ее в два счета!» Ничего не подозревая, я привела дочь. Старуха как взглянула на нее, так и бросилась со всех ног прочь.

Взбежав по лестнице, она закричала во весь голос: «Прочь! Прочь! Спасайтесь, кто может! В вашем доме чума! Девочка, которая живет внизу, больна чумой!» Можете себе представить, какая паника началась среди женщин, как завизжали эти трусихи!

Мужчины, женщины – все, кто был погружен в молитву, со всех ног бросились из синагоги. Они схватили мою дочь и няню, вытолкали их за двери, и никто не посмел дать им приют. Нечего и говорить, в каком я была горе!

Я и плакала, и кричала. Я умоляла людей, ради всего святого, подумать, что они творят! «С ребенком ничего страшного, – уверяла я, – разве вы не видите, что девочка, слава Б-гу, здорова. Перед отъездом из Гамбурга у нее был гнойный прыщик на головке. Я помазала его мазью, а теперь такой же прыщик вскочил под мышкой. Смотрите, она ничуть не больна, поглядите: вот она играет на лужайке и с аппетитом ест булку с маслом».

Но тщетно! «Если до Его Высочества герцога дойдет, что в столице чума, горе нам!» – отвечали они. И та старуха сказала мне в лицо: она дает голову на отсечение, что ребенок заразен.

Что делать? Я взывала к их милосердию: «Ради Б-га, позвольте мне оставаться с дочкой. Где будет она, там и я, только пустите меня!» В конце концов вмешались мои свояки Авроом Лефман и Лейб. Посовещавшись с женами, они обсудили, что делать: куда поместить няню и ребенка и как сохранить эту историю в тайне от властей, потому что, если бы она достигла ушей герцога, всем нам несдобровать. Наконец они придумали такой план: няня и девочка, переодетые в старье, должны отправиться в соседнюю деревню Пайнхольц, неподалеку от Ганновера. Там они обратятся к крестьянам и скажут, что ганноверские евреи, сославшись на то, что и так осаждаемы бедняками, отказались принять их в дни праздника и даже не позволили войти в город. Пусть попросятся провести святые дни в деревне, предложив за беспокойство деньги. «Мы знаем, они должны уверить крестьян, что ганноверцы пришлют нам еду и питье. Ведь не захотят же они, чтоб в праздники мы голодали».

Мои родственники вступили в переговоры со старым поляком из Ганновера и с той старухой из Польши, о которой я рассказала выше: попросили их проводить няню с ребенком в деревню и посмотреть, чем закончится дело. Однако старик и старуха потребовали, чтобы тотчас же им уплатили по 30 талеров за такой риск. Мои свояки Авроом Лефман и Лейб, посовещавшись, вызвали меламеда, большого знатока Талмуда, чтобы узнать, не будет ли нарушена из-за этих денег святость дня. В конце концов они пришли к выводу, что деньги уплатить необходимо, ибо на карту поставлена человеческая жизнь.

Итак, посреди святого праздника нам пришлось отослать от себя любимое дитя и страдать от мысли, не заразилась ли она – упаси Б-же – чумой. Любой отец, любая мать поймут, что мы переживали.

Мой добрый муж в углу комнаты плакал и молился Г-споду, а я то же самое делала в другом углу. Несомненно, Б-г услышал наши молитвы ради добродетелей моего мужа. Нам было не легче, чем праотцу нашему Аврааму, когда он готовился принести в жертву своего сына. Ибо праотец наш Авраам действовал по велению Б-жию и из любви к Г-споду, и поэтому даже в горе имел утешение! Но нам, со всех сторон окруженным чужими людьми, было так тяжело, что сердца наши чуть не разорвались. Однако другого выхода не было. Приходилось все сносить терпеливо. «Человек должен благодарить за злое, как он благодарит за доброе».

Я вывернула платье няни наизнанку, а вещи дочки завязала в узелок. Ребенка я тоже одела в лохмотья. В таком виде моя добрая няня и любимое дитя под надзором старика и старухи отправились в соседнюю деревню. Можете представить, сколько слез было пролито при прощании. И только сама девочка была весела и счастлива, как могут быть счастливы только дети. А мы с нашими ганноверскими родственниками, которые сочувствовали нам, плакали и молились Б-гу и провели праздники в самом подавленном настроении.

Между тем наш ребенок, няня и старики добрались до деревни, и одна из крестьянок их приютила, поскольку деньги у них были, а это всегда помогает! Крестьянка удивилась: «Сейчас ваш праздник, почему же вы не остановились у евреев?» Они отвечали: «Ганновер переполнен бедняками, и нас не пустили в город, но заверили, что евреи пришлют нам праздничную еду!» Мы же вернулись в синагогу, но молитва уже закончилась.

В то время Иегуда Берлин, который тогда вел с нами дела, не был еще женат и жил в Ганновере. И молодой польский еврей Михоэль, который учил детей и был в доме на положении полуслуги (у немецких евреев было принято, чтобы изучающий Тору студент, приглашенный в дом учить хозяйских детей, выполнял мелкие поручения и работу по дому. – Прим. перев.) тоже жил там. Позднее Михоэль взял жену из Гильдесгейма, а сейчас там он парнас, живет в достатке и пользуется уважением.

Как бы то ни было, когда люди расходились из синагоги, свояк Лейб позвал нас обедать у него. Но муж мой сказал: «Прежде чем сесть за стол, я должен отнести еду моей дочке и ее спутникам». «Ты прав, – сказали остальные. – Все мы не станем есть, пока не поедят они». Повторяю, деревня Пайнхольц была неподалеку, не дальше, чем Альтона от Гамбурга.

Итак, собрали продукты, причем каждый отложил что-то со своей тарелки. Встал вопрос, кто доставит эту посылку? Было видно, что все побаиваются. Тут встал Иегуда Берлин и сказал: «Я отнесу!», и Михоэль присоединился к нему. Мой добрый муж, обожавший дочку, сопровождал их. Но ганноверцы опасались, что он не сможет удержаться, чтоб не обнять ребенка. Поэтому с ними пошел и Лефман. Все они отправились вместе, взяв много вкусной еды.

Между тем няня с девочкой и их спутники были голодны, но делать нечего – пошли погулять в поле. Когда дочка увидела папу, она обрадовалась и, как всякий ребенок, захотела кинуться ему навстречу. Тогда мой свояк Лефман крикнул, чтоб няня ее удержала, а старик подошел и взял еду. Но моего мужа впору веревкой было удерживать, когда он увидел, что девочка жива-здорова, а ему не разрешают к ней подойти! И он, и ребенок стали плакать!

Еду и питье поставили прямо на траву; няня со стариками ее унесла, а муж с друзьями побрели домой. Так продолжалось до восьмого дня праздника. Старику и старухе дали мазь, пластырь и бинты, чтобы бинтовали болячку. Скоро она зажила, и наша девочка бегала по полям, как олененок. Тут мы сказали ганноверцам: «Вот куда завела вас ваша глупость! Сколько еще так будет продолжаться? Девочка, сами видите, абсолютно здорова, опасность миновала, позвольте ей вернуться домой». Они снова собрали совет и решили не пускать ребенка с ее провожатыми еще до праздника Симхас Тойра. Нечего делать, пришлось подчиниться!

Когда же наступила Симхас Тойра, Михоэль пошел в деревню и привел девочку. Все плакали от радости и прямо чуть не задушили дочку поцелуями, такой это был прелестный, чудный ребенок». Долгое время ее иначе не называли как «девочка из Пайнхольца».

IV

Мы оставались в Ганновере до месяца Хешван, который начинается через неделю после Симхас Тойры. Затем с детьми и няней поехали в Гамельн, где собирались пожить, пока не появится возможность вернуться в Гамбург. Однако пожить мирно-спокойно нам не удалось, приходилось заниматься делами. В то время в Польше работал наш уполномоченный Моисей, которого все называли Грин. Он писал, что, уже закупив 600 унций речного жемчуга, едет в Гамбург и желательно, чтобы муж мой приехал туда же. Однако муж задержался в Гамельне еще на 14 дней: хотя эпидемия и пошла на убыль, свекор писал ему, чтоб он не рисковал собой. Свекор даже не разрешал ему вскрывать письма из Гамбурга и, когда приходило очередное письмо, нам приходилось окуривать его дважды или трижды, а по прочтении сразу же бросать в реку.

Однажды, когда все мы сидели вместе и болтали, в комнату вошел – кто, как вы думаете? – сам Моисей Грин! Стояла холодная зима, он низко опустил на лицо капюшон, но мы его сразу узнали. Если бы свекор проведал, что Моисей прибыл из Гамбурга, он сразу же выдворил бы его из дома. Сказать по правде, всякий, кто даст у себя приют людям из Гамбурга, рисковал крупными неприятностями, если не жизнью! У городских ворот и во всех общественных местах путешественников тщательно проверяли. «Как ты пробрался в город?» – стали мы расспрашивать Моисея. «А я сказал, что работаю писцом у судьи из Хашма», – отвечал он (Хашем – это соседняя деревушка).

Что было делать. Вот он перед нами, а с ним и весь наш жемчуг! Как скрыть его приезд от свекра и свекрови? Ничего не оставалось, как рассказать им, вернее поставить перед свершившимся фактом!

Моисей настаивал, чтобы муж мой поскорей вернулся в Гамбург и продал жемчуг, дабы он, Моисей, мог снова поехать в Данциг и продолжить закупки. Другого выхода не было. Ведь мы вложили в этот жемчуг почти все наши деньги. Долго держать такой товар не было смысла: прибыль от него невелика, одни проценты съели бы ее, если не поторопиться и не вернуть поскорее долг. Муж решил ехать в Гамбург вместе с Моисеем. Там, имея на руках жемчуг на 8 тысяч рейхсталеров «банко», он сразу же пошел к оптовикам, главным образом купцам из Московии. Пришлось прощупать не менее шести потенциальных покупателей, но никто не сделал выгодного предложения. Получалось, что прибыль не оправдает расходов.

Он уж не знал, куда обращаться. Наступил месяц Шват (январь-февраль). Мужу предстояло уплатить по векселям, выданным, чтобы приобрести жемчуг. К месяцу Ав (июль-август) московские купцы готовились отплыть из Гамбурга, и нам казалось, лучше всего продать жемчуг не позже Тамуза (июнь-июль). Но поскольку наличными предлагали слишком мало, муж решил заложить этот жемчуг и получил под него шесть тысяч рейхсталеров. В Тамузе, думал он, выручка будет больше! Но все обернулось не так! Из Московии пришло известие, что там вспыхнула война, и у купцов пропало желание приобретать жемчуг. Пришлось моему мужу продать весь жемчуг менее чем за четыре тысячи рейхсталеров и к тому же уплатить проценты за полгода. Говорю вам: первое предложение всегда бывает самым лучшим, и купцу следует знать, когда сказать «да», а когда «нет»!

V

Муж мой навел справки, какова обстановка в Гамбурге. Все заверяли его: там абсолютно спокойно, что так и было. Тогда он послал человека, которому следовало сопровождать нас до дома, – то был наш старый друг «пуленепробиваемый Яков». Этот преданный человек имел лишь один недостаток: он любил выпить и очень быстро пьянел. Итак, наш добрый Яков добрался до Ганновера и написал, что ждет нас. А следует вам сказать, в те времена из Ганновера в Гамбург уже можно было добраться на почтовых. Поэтому я послала письмо молодому Аврааму Кантору, прежде служившему у нас, с просьбой встретить меня в Гамельне и препроводить в Ганновер. Вместе с ним мы и отыскали Якова. Тот, не откладывая, отправился к местному содержателю почтовых карет, как оказалось, такому же выпивохе, как и он, и уже в пятницу нанял почтовую карету, но на субботу мы еще остались в Ганновере.

Погода была ужасная, а со мной трое детей! Всю субботу свояк мой Лефман и его жена Ента убеждали и умоляли Якова хорошенько о нас заботиться и ни в коем случае не напиваться. Положа руку на сердце, он поклялся, что не выпьет ни капли сверх меры. Вскоре вы увидите, как сдержал он свое слово.

Рано утром в воскресенье мы выехали из Ганновера – я, дети, да сохранит их Б-г, горничная, слуга и наш замечательный Яков. На первом перегоне карету всегда сопровождал почтмейстер, а, как вы знаете, он был дружком и собутыльником Якова.

Яков устроил нас в карете, убедился, что там удобно, и карета тронулась. Сам он и почтмейстер шли за нею пешком, нисколько не отставая. Я полагала, они просто хотят размяться, дойдут до ворот, а затем с нами поедут в карете. Когда мы выехали за городские ворота, я попросила Якова с почтмейстером присоединиться к нам, чтобы еще засветло добраться до места ночлега. Яков, однако, сказал: «Ради Б-га, езжайте быстро, как вам угодно, а мы с почтмейстером зайдем в деревню: ему там надо кое с кем повидаться. Потом мы вас быстро догоним». Я не сообразила, каковы их истинные мотивы. Деревня Лангенхаген, о которой говорил Яков, недалеко от Ганновера. Это большая деревня, главная улица ее тянется на целую милю, и во всей стране не найти пива лучше, чем варят в Лангенхагене.

Мой добрый Яков и почтмейстер расположились в лангенхагенской пивной и весь день, почти до позднего вечера провели за пивом. Я же ничего не подозревала. Мы ехали, каждую минуту я оглядывалась назад: не видно ли Якова? И каждого обгонявшего нас спрашивала, не видел ли он его. Но увы!

Ехали мы, ехали и наконец добрались до таможенного пункта в десяти милях от Ганновера. Ямщик сказал: «Здесь надо уплатить таможенный сбор». Так я и сделала, а затем попросила его поспешить, чтобы успеть в гостиницу до наступления темноты.

Шел дождь, переходящий в снег, погода была такая, что добрый хозяин собаку не выгонит за дверь. Помню, приближался праздник Пурим. Капли дождя, упав на землю, тут же замерзали. Дети очень страдали от холода. Я все понукала ямщика: «Сами видите, какая мерзкая погода, долго ли мы будем стоять здесь под открытым небом?» Но ямщик отвечал: «Я не смею двигаться, пока не прибудет почтмейстер. Он велел стоять здесь, пока они с Яковом нас не догонят».

Что было делать? Мы просидели в карете еще два часа, пока, наконец, не вышел таможенник и, пожалев нас, предложил пройти в его уютную контору, чтобы дети отогрелись. Там мы просидели еще час. В конце концов я сказала таможеннику: «Сударь, прошу вас, велите ямщику ехать дальше, чтобы мы с детьми могли добраться до гостиницы до наступления ночи. Сами видите, какая разыгралась непогода – даже днем трудно ехать, что же мы станем делать ночью? А вдруг карета – упаси Б-же – перевернется? Тут уж точно нам не поздоровится!» Таможенник внял нашим доводам и приказал ямщику немедленно ехать. Однако тот заупрямился, говоря: «Если я послушаюсь вас, почтмейстер Петерсен накостыляет мне по шее и не заплатит ни гроша». Но таможенник был хороший и смелый человек и заставил ямщика продолжить путь. «Если эти пьяницы явятся сюда, – сказал он, – пусть берут лошадей и догоняют вас верхом. Ведь вы будете ночевать в гостинице».

Ямщик тронулся, и хотя буря не прекращалась, мы добрались до гостиницы. Там нас встретили приветливо и провели в общий зал, где было хорошо натоплено. Каким бы уютным не показался нам этот зал, там было полным-полно таких же, как мы, путешественников и ямщиков. Все, однако, очень хорошо к нам отнеслись и особенно жалели детишек, на которых не было сухой нитки. Я раздела их, развесив просушить маленькие платьица, и вскоре они согрелись и развеселились. Еда у нас была, хозяин гостиницы выставил отличное пиво, и мы смогли подкрепиться после тяжелого путешествия.

До самой ночи мы не ложились, все поджидали наших выпивох. Но никто не появился. Наконец я попросила, чтобы постелили матрас, набитый соломой, и мы с детьми улеглись. Заснуть я не смогла, но благодарила Б-га, что удалось найти кров для детей.

Так лежала я, углубляясь в свои мысли. Наверное, уже была полночь, когда вдруг послышалась страшная перебранка. В комнату с ножом ворвался почтмейстер и в пьяной ярости напал на ямщика, намереваясь расправиться с ним за то, что тот не ждал их. Прибежал хозяин гостиницы, и общими усилиями почтмейстера утихомирили. А я, бедная, сидела в своем углу тихо, как мышка. Почтмейстер оказался совершенно пьян и взбешен – но Якова не было и духа!

Спустя некоторое время ярость почтмейстера поутихла, и он принялся за еду. Тогда я подошла и спросила: «Герр Петерсен, где вы оставили моего Якова?» «А где я должен был оставить его? – спросил почтмейстер. – Его совсем развезло, он свалился под забором возле пруда и сейчас, верно, там дрыхнет». Это ужасно напугало меня. Я не знала, к кому обратиться за помощью: как-никак Яков был человеком, евреем. Потом я догадалась попросить хозяина гостиницы послать двух крестьян на розыски Якова и доставить его сюда, чтобы он не валялся в такую непогоду.

Хозяин внял моей просьбе: двое мужиков были отправлены на поиски и нашли моего Якова в получасе езды от деревни, пьяного и скорчившегося прямо на земле. И пальто, и деньги, бывшие при нем, исчезли. Крестьяне взвалили его на лошадь и доставили в гостиницу. Хоть я была страшно сердита на Якова, а все же возблагодарила Г-спода, что снова вижу его. Это мне обошлось в шесть с лишним талеров. Я принесла ему еды и собственноручно обслужила своего замечательного слугу, которому была поручена забота обо мне и детях.

На рассвете хозяева приготовили карету, чтобы мы могли продолжить путь. Я усадила детей, горничную и слугу и сказала Якову, чтоб он тоже садился и не вел себя, как вчера. «Больше никогда! – поклялся он. – Но я должен в последний раз оглядеть комнату, не забыли ли мы чего-нибудь там». И, представьте себе, я ему опять поверила!

А мой добрый Яков, удобно расположившись в гостинице, стал вместе с почтмейстером опохмеляться. Я послала за ним ямщиков, так как мы уже достаточно долго сидели в открытой карете, а буря не унималась. Остальные ямщики начали ругаться, что лошади не выдержат столь долго стоять в непогоду. Но все бесполезно: почтмейстер был их хозяин, и ямщики ничего не могли поделать. Оставалось ждать, пока они с Яковом не кончат опохмеляться. Битых два часа мы ждали, пока они, наконец, не присоединились к нам.

И в каждой гостинице повторялась та же история. Но с Б-жьей помощью мы добрались наконец до Харбурга. До дома оставалось всего пять миль. В Харбурге нас встретили мои отец и муж, – можете себе представить, как мы обрадовались!

Из Харбурга водным путем мы добрались до Гамбурга. Благодарение Г-споду, дома я нашла всех друзей в добром здравии. Чума пощадила евреев: за время моего отсутствия заболело всего несколько человек. Г-споди, защити нас и впредь и в час нужды окажи помощь!

После полугодового отсутствия мы снова были в нашем любимом Гамбурге. Это отсутствие обошлось нам, учитывая потерю жемчуга и процентов, больше чем в 1200 рейхсталеров. Но мы благодарили Всевышнего, что эпидемия нашей семьи не коснулась. О деньгах мы уже не думали. «Отдай мне души, а имущество возьми себе» (Брейшис, 14:21). Впоследствии с милости Всевышнего мы покрыли свои убытки сполна новыми сделками...

Постепенно убежавшие от чумы в Альтону стали возвращаться в Гамбург и опять взялись за дела.

Во время эпидемии всякая торговля прекратилась: перед жителями Гамбурга захлопнулись все двери.

VI

Спустя некоторое время муж мой, поехав на лейпцигскую ярмарку, тяжело заболел. В те дни евреи в Лейпциге подвергались страшной опасности: если кто-либо – упаси Б-же – умирал, на его имущество налагался секвестр.

За моим мужем заботливо ухаживал Иегуда Берлин, тоже приехавший на ярмарку. Убедившись, что дело пошло на поправку, он стал убеждать мужа, никогда не отличавшегося крепким здоровьем, отказаться от дальних поездок и предложил взять его партнером: он молод, готов ехать хоть на край света, говорил он, и уверен, что сумеет заработать достаточно, чтобы обоим обеспечить безбедную жизнь.

Муж отвечал: «Принять решение здесь, в Лейпциге, я не могу. Я еще недостаточно здоров и боюсь задерживаться, чтобы не стало хуже. Поскольку сейчас на ярмарке неделя подведения итогов, найму карету и вернусь домой. Приглашаю вас с собой. Дома, если будет на то воля Б-жия, мы сможем обсудить ваше предложение вплотную. К тому же рядом будет моя Глюкельхен, которая сможет дать нам разумный совет» (муж не принимал никаких решений без моего ведома).

К тому времени Иегуда был уже женат. Женитьбе его на дочери ребе Шмуэла, брата моего мужа, немало способствовал сам муж. Иегуда взял за ней в приданое 500 талеров.

Итак, муж и Иегуда вернулись из Лейпцига вместе. Муж был еще слаб, но не настолько, чтобы лежать в постели, и благодаря хорошему уходу через какую-то неделю совсем поправился. В течение всего этого времени Иегуда, не переставая, уговаривал меня убедить мужа, чтобы тот взял его партнером. Я считала, что мужу уже пора перестать ездить за границу. Если бы, упаси Б-же, что-нибудь случилось с ним в Лейпциге, он лишился бы и жизни, и состояния.

Честно говоря, я давно была недовольна его частыми отлучками по делам и очень переживала, пока он находился в Лейпциге. Однажды уже было, когда, плохо себя почувствовав, он вернулся в разгар лейпцигской ярмарки, не оповестив меня о своем нездоровье. Выхожу я из дома и вижу: откуда ни возьмись мой муж! Можете себе представить, как эта неожиданность меня напугала! В другой раз с несколькими евреями он возвращался с зимней лейпцигской ярмарки, что-то задержало их, и в назначенный день мы их не дождались. А тут женщина, приносившая мне почту, помню это были письма из Франкфурта, возьми да расскажи, что на почте слышала дурные вести: барка с двумя каретами, в которых находились путешественники – евреи и христиане, – пыталась в ледоход переправиться на другой берег Эльбы, выше Гамбурга, и была раздавлена льдинами, а все, кто был на борту, пошли ко дну!

Я чуть не умерла от ужаса, стала кричать и плакать. Тут входит в комнату Моисей Грин, о котором я вам уже рассказывала, и, услышав мои вопли, увидев, в каком я состоянии, спрашивает, что стряслось. Я рассказываю все и молю: «Ради Б-га, берите лошадь, гоните к переправе и выясните, что произошло».

Хотя и он, и другие пытались убедить, что для паники нет оснований, я не могла совладать с собой. Поэтому Моисей Грин поскакал на берег. Я же бросилась к человеку, у которого можно было нанять лошадей и, заплатив, настояла, чтоб он немедленно послал своего слугу другим путем к переправе. А когда я вне себя от тревоги вернулась домой, у огня сидел мой добрый муж и сушил одежду! Все, что слышала женщина на почте, оказалось болтовней!

Из-за того, что поездки моего мужа всегда сопряжены были для меня с тревогами и страхами, я приветствовала план, который позволял ему оставаться дома. Поэтому к мысли сделать Иегуду нашим партнером я отнеслась благосклонно. Тем более, что он предлагал самые соблазнительные условия.

Однако я сказала ему: «Все, что ты говоришь, хорошо, но сам видишь, какая у нас большая семья и какие расходы мы несем: только на содержание дома уходит больше тысячи талеров в год, не говоря уже о расходах, сопряженных с делами, таких, как уплата процентов по векселям и других, совершенно неизбежных. Не вижу, откуда на это возьмутся деньги». Иегуда отвечал: «Ах вот что вас беспокоит! Тогда я дам вам письменное обязательство: если ваш годовой доход будет составлять меньше тысячи талеров “банко”, вы вправе расторгнуть партнерство». Много было и других заверений, записывать их не хватит места!

Тогда я переговорила с мужем и рассказала ему о нашем разговоре с Иегудой и о радужных перспективах, развернутых предо мной. На что мой дорогой муж ответил: «На словах, детка, все это хорошо... Но у меня большие расходы, и не вижу толку брать Иегуду в партнеры». На что я предложила: «Давай попробуем заключить соглашение на год. Испытаем его. Я составлю текст договора и покажу тебе, а ты скажешь, что думаешь об этом». Вечером я села за работу и набросала проект.

Все это время Иегуда настаивал, чтобы мы оставили все заботы и передали в его руки все дела, поскольку, мол, он имеет средства и возможности и знает, как действовать ради удовлетворения обеих сторон. Тогда я спросила: «Как передать вам все наши дела?» «Мне известно, – ответил он, – что у вас есть драгоценности на несколько тысяч талеров, которыми вы не станете рисковать. Давайте договоримся: вы продадите их или обменяете по своему усмотрению». Это был первый пункт соглашения.

Второй пункт предусматривал, что товарищество заключается сроком на десять лет с условием ежегодного подведения итогов совместной работы. Если не будет выходить по меньшей мере две тысячи рейхсталеров годового дохода, за моим мужем сохраняется право расторгнуть договор. Только на таких условиях мы соглашаемся его заключить. Если же товарищество будет расторгнуто, должны быть предприняты все меры вплоть до продажи всего имущества, дабы каждый партнер получил вложенные деньги назад. В-третьих, мой муж обязуется раз или два сопровождать Иегуду в Амстердам, чтобы проинструктировать его, что и как покупать. Купленный же товар будет оставаться в руках Иегуды, и он обязуется его реализовать. В-четвертых, мой муж обязуется вложить в дело от пяти до шести тысяч рейхсталеров, а Иегуда – две тысячи. К тому же Иегуда обязуется постараться продать или обменять как можно выгодней все драгоценности и другой товар моего мужа.

Взяв эти пункты за основу, мы составили соглашение, снабженное всевозможными оговорками, страхующими наши интересы. После этого Иегуда вернулся в Гильдесгейм, пообещав собрать сумму, представляющую его пай в товариществе, и через две-три недели вместе с моим мужем отправиться в Амстердам. Тем временем муж все оформил и перевел в Амстердам свои деньги. Все было готово, дело оставалось только за Иегудой. Он прибыл в назначенное время, но все, что он привез, – это векселя на 500 талеров!

«Что это значит? – спросили мы. – Должно быть две тысячи талеров!» — «Кое-какие золотые вещи я оставил жене, она их продаст и переведет мне недостающую сумму». Мы довольствовались таким ответом.

Итак, они вместе выехали и благополучно прибыли в Амстердам, где, как заведено, муж начал с маленьких закупок. Каждый раз, когда приходила почта, он спрашивал Иегуду: «Ну что, прибыли твои деньги?» И каждый раз Иегуда отвечал: «Не беспокойтесь, я обязательно получу их». Но время шло, а денег так и не было!

Что было делать моему мужу? Иегуда всячески улещал его, заверяя честным словом, и в конце концов совсем заговорил, так что муж выложил все свои деньги и вдобавок пятьсот талеров Иегуды на закупку товаров, что в Амстердаме, как вы сами знаете, делается очень быстро.

Затем муж вернулся домой, а Иегуда отправился в Гильдесгейм. Весь товар, приобретенный мужем, он забрал и стал разъезжать по купцам, продавая или обменивая его по своему усмотрению.

Вернувшись, муж стал ворчать на меня, что я втравила его в такое соглашение. «Иегуда с самого начала, – говорил он, – не сдержал слова, чего же от него ждать дальше? И чем все это кончится? В таком деле очень легко – упаси Г-сподь – сломать себе шею».

Я старалась успокоить его, причем нисколько не кривила душой! «Иегуда молод! – говорила я. – И какое приданое он получил? Каких-то пятьсот талеров и все! Когда он уходил от нас, у него было 800-900 талеров, не больше, а это всего два года назад! Как же ему собрать две тысячи? Давай будем исходить из того, что у него нет ни гроша. Будем считать, что мы отправили его, как бывало, с деловым поручением, доверив тысячи, как доверяли и прежде. Если Г-сподь захочет послать ему удачу в делах, Он сможет сделать это и с большим капиталом, и с малым».

Что оставалось делать моему мужу? Нравилось ему это или нет, но мы ввязались в это дело, теперь только и оставалось, запастись терпением. Прошло некоторое время, и Иегуда, как он писал нам, получил некоторую прибыль. Но «льва крошкой не насытишь!»

Короче говоря, прошел год. Было очевидно, что полученной прибыли не хватало на содержание даже одной семьи, не говоря уже о двух! Поэтому по истечении года муж поехал в Гильдесгейм, чтобы подбить итоги вместе с Иегудой. Как я говорила, он пришел к выводу, что дело не пойдет!

Он обратился к Иегуде как к брату: «Ты ясно видишь, что такое партнерство не удовлетворяет ни одного из нас. Годовая прибыль едва составила тысячу талеров». Иегуда не мог отрицать этого, и они по доброй воле расторгли партнерство и расстались вполне дружелюбно. Муж сам написал документ о расторжении в двух экземплярах – для себя и для Иегуды, и оба они, как заведено, поставили под документом подписи.

На руках у нас оставалось на несколько тысяч талеров колец и других драгоценностей из тех, что муж мой передавал Иегуде, чтобы продать их и затем переслать нам вырученные деньги. Был назван срок выплаты этих денег. Но срок прошел, а деньги все не поступали. Тогда мы написали Иегуде письмо в весьма сдержанных выражениях, напоминая ему об обязательстве и прося немедленно перевести деньги в Гамбург. На это Иегуда ответил, что он еще не все продал, однако постарается перевести деньги как можно скорее.

Прошел еще год, а мы так и не получили эти деньги. Тогда муж снова поехал в Гильдесгейм, намереваясь забрать их во что бы то ни стало. Увы, вместо денег он получил неожиданный ответ!

Сначала Иегуда несколько дней морочил мужу голову всякими отговорками, а под конец заявил так: «Я не дам вам ни фартинга. А следовало бы удержать с вас в два раза больше. Мы договорились о партнерстве на десять лет, а сотрудничали всего год. Я вправе требовать с вас еще несколько тысяч талеров. Все ваше – мое! Даже отдав мне все свое имущество, вы не покроете свой долг».

Муж, потрясенный таким заявлением, сказал: «Иегуда, что за разговор? Такова твоя благодарность за всю мою доброту? Ты пришел в мой дом гол и бос, а я в короткое время помог тебе заработать 900 талеров. Я к тому же доверил тебе несколько тысяч талеров своего собственного капитала, я показал тебе каждый уголок, каждое местечко, где, как полагал, ты мог бы заключить выгодную сделку. Принимая тебя за честного человека, я убедил своего брата Шмуэла выдать за тебя дочь. Больше того, это ты нарушил наше соглашение! Вместо двух тысяч талеров, предусмотренных договором, ты вложил всего пятьсот! Кроме того, договором предусматривалось, что если наше партнерство не будет давать двух тысяч талеров годовых, оно будет расторгнуто. В конце концов мы оба убедились, что оно убыточно. Оба по доброй воле расторгли соглашение и подписали надлежащие документы. Чего ты еще добиваешься? Прошу тебя, не давай людям повода злословить на наш счет. Как-никак мы родственники, и, если Г-сподь захочет, еще поработаем вместе!» Так говорил мой муж и сказал еще многое в том же духе. Но все это не произвело никакого впечатления на милого Иегудушку – он твердил свое!

После долгих пререканий и неприязненных слов с обеих сторон в дело вмешались третьи лица и, пожав друг другу руки, муж и Иегуда согласились избрать арбитра. Дело должно было рассматриваться через четыре месяца раввином Гильдесгейма. Мужу пришлось согласиться на это, потому что «не может препираться человек с тем, кто сильнее его» (Коэлес, 6:10).

С такими результатами муж вернулся домой и рассказал мне всю историю. Мы были очень удручены, ибо знали, что вели себя честно в отношении этого человека и делали ему много добра, да вознаградит нас Г-сподь!

Муж немного попенял мне, поскольку именно я высказывалась за это партнерство, но Б-гу ведомо, что хотела я как лучше и только стремилась избавить мужа от дальних поездок. Мне и в голову не приходило, чем это кончится; никогда не ожидала я ничего подобного от Иегуды, которого всегда считала честным человеком.

Никогда не узнаю я, не заподозрил ли Иегуда мужа в том, что он вел себя не по-товарищески и заключал какие-то сделки без его ведома. Возможно, нижеследующая сделка стала искрой, из-за которой загорелся весь сыр-бор.

Когда сразу же после расторжения партнерства муж вернулся из Гильдесгейма, он встретил в Гамбурге француза с большим запасом разных товаров. Они совершили обмен, оказавшийся весьма выгодным для нас. Но стоит человеку заработать сотню талеров, как у евреев начинаются разговоры, будто он заработал тысячу! Пошли слухи, что муж нажил на сделке многие тысячи, и, должно быть, эти слухи дошли до Иегуды. Возможно, он вообразил или ему внушили, а он поверил, будто муж мой имел в виду эту сделку, когда партнерство еще было в силе. И вне всякого сомнения, когда люди стали говорить, что мы заработали тысячи и тысячи, он охотно поверил.

Б-гу известно, как все обстояло на самом деле! Никогда раньше мы не замечали в поведении Иегуды ничего нехорошего, недостойного. Лишь один-единственный раз он занял враждебную позицию и отказался вернуть то, что было в его руках. «Человек смотрит на лицо, а Г-сподь – на сердце». Допускаю, что Иегуда считал себя правым, потому и стоял на своем. «Никто не видит своей вины».

Как бы то ни было, в руках Иегуды осталась большая сумма наших денег, и это не давало нам покоя. Я спросила мужа, почему он согласился, чтобы дело рассматривали в Гильдесгейме. Нужно было добиваться, чтоб оно рассматривалось в нейтральном месте. Он гневно отвечал: «Конечно, если бы за дело взялась ты, то все сделала бы лучше! Пойми, мое имущество в руках этого человека, и хочешь-не хочешь, все должно происходить там и так, как устраивает его, а не меня». В конце концов мы с мужем перестали ссориться и решили быть терпеливыми, предоставив все Г-споду Б-гу, так часто помогавшему нам в час нужды. Мы были тогда молоды, только что встали на ноги, – и вот, можно сказать, споткнулись на ровном месте. Приходилось выбираться из лабиринта на ощупь.

VII

Вот-вот должна была открыться франкфуртская ярмарка, и, как обычно, мужу предстояло ехать туда самому. Во Франкфурте он навестил своего брата, ученого Ицхока Гамельна и, рассказав ему все, что произошло между ним и Иегудой Берлином, попросил рекомендовать солидного знатока Талмуда, поскольку вскоре ему предстоит явиться в Гильдесгейм, где, если только он не решит отказаться от своих претензий, каждая сторона должна представить собственного арбитра.

Мой свояк сразу же сказал мужу: «Считай, что ты уже проиграл, согласившись на суд в общине, где живет противник!» Муж указал на трудности, с которыми он столкнулся, а свояк опять повторил: «Брат мой, ты абсолютно прав, и, возможно, тебе удалось бы доказать свою правоту и твои претензии были бы признаны обоснованными, будь у тебя беспристрастные судьи и рассматривайся дело на нейтральной территории». На что муж отвечал: «Делу не поможешь, пусть события разворачиваются по желанию Б-га! Но, пожалуйста, рекомендуй мне честного адвоката». Подумав, свояк предложил: «Реб Ошер, который заседает в нашем раввинате, молод, и у него хорошая голова. Он годится для такого дела, но моя точка зрения тебе известна!»

Муж пошел к реб Ошеру, показал договор и документ о расторжении, после чего тот сказал: «Не беспокойтесь: дело ваше справедливое, и я с вами поеду».

На ярмарке муж посоветовался со своим братом, не может ли тот рекомендовать ему честного парня для работы в его деле. Короче говоря, ему рекомендовали Исохара Коэна, которому, увы, суждено было сыграть роль Ирода в моей семье, и о котором я расскажу позднее.

Как только ярмарка закрылась, муж и его адвокат отправились в Гильдесгейм подавать иск. Как рассказать об этой истории? На ста листах не опишешь все, что произошло. Наш адвокат ничего не смог добиться, он был против двоих. Не мог он согласиться и с несправедливым приговором, а когда ему пригрозили тюрьмой, если он не уступит, добрый реб Ошер потихоньку покинул Гильдесгейм, но не раньше чем представил судьям пространное «мнение адвоката», конечно, в пользу моего мужа.

Раввин Гильдесгейма и парнас еврейской общины – воздержусь назвать их имена, поскольку сейчас все они уже предстали перед Вечным Судьей, – телом и душой были преданы Иегуде Берлину и всячески старались навязать моему мужу очень невыгодное соглашение. Муж не хотел принимать их условия, и это могло обернуться нескончаемой судебной тяжбой.

Свекор, живший тогда в Гильдесгейме, со слезами на глазах умолял моего мужа: «Дорогой сын, – говорил он, – сам видишь, что тут происходит. Прошу тебя, ради Б-га, не допускай нескончаемой тяжбы. Запасись терпением и постарайся выговорить наилучшие условия. Б-г тебя наградит, и ты наверстаешь то, что здесь потеряешь».

Против воли муж согласился пойти на мировую. Можете себе представить условия, которые были ему продиктованы! Одно скажу: в конечном счете мы лишились трети всего своего имущества!

В этом я виню не столько Иегуду Берлина, сколько тех, кто его подстрекал. Сейчас мы уже всех их простили. Не затаили зла и на Иегуду. Должно быть, он считал, что требует только то, что принадлежит ему по праву. Иначе не стал бы — думаю, не стал бы – вести себя таким образом. Но мужу моему пришлось солоно! Однако кто сумел бы помочь ему в таких обстоятельствах? «Кто молится о том, что произошло, молится понапрасну».

Не прошло и месяца, как Г-сподь Всемилостивый, видя нашу правоту, открыл такие возможности перед нами, что мы почти полностью возместили убытки. Со временем доверие и взаимопонимание между мужем и Иегудой восстановились. Позднее я расскажу вам, с какими почестями приняли меня он и его жена, когда я приехала в Берлин. Иегуда никогда не упускал возможности оказать деловую поддержку моим детям, так что в конечном счете жаловаться на него не приходится.

По моему глубокому убеждению, если бы наше товарищество приносило хорошую прибыль, никакой бы ссоры не произошло. Но похоже на то, что для Исохара Коэна эта ссора стала большой удачей. С тех пор дела его пошли в гору, и он стал богатеть.

VIII

Вся эта история, как и многое другое в моей книге, не имеет никакого значения, и если я рассказала о ней, то только чтобы прогнать меланхолию, терзающую меня.

Однако вы из этого можете увидеть, что со временем все меняется: «Г-сподь делает лестницы, по которым один человек поднимается вверх, а другой опускается вниз».

Иегуда Берлин пришел к нам с пустым карманом, но с Б-жьей помощью сейчас его капитал достигает ста тысяч рейхсталеров. Сейчас он участвует в таких деловых операциях и пользуется таким уважением курфюрста – да умножит Г-сподь его славу! – что, по-моему, если и дальше он будет так процветать и Г-сподь не будет против, то умрет самым богатым человеком во всей Германии.

Заметьте также, скольким людям мы с Б-жьей помощью помогли пробить себе дорогу, и как все, заключавшие сделки от нашего имени, разбогатели! И тем не менее большинство из них не считают себя обязанными нам благодарностью. Что поделаешь, так уж водится на белом свете!

Больше того, многие, кому мы делали добро, отплатили нам или детям злом. Однако Г-сподь Всемогущий справедлив: мы, грешные, не можем судить, и даже порой сами не знаем, что для нас плохо, а что хорошо, и когда обстоятельства складываются не так, как нам хочется, считаем, что дела плохи. Но то, что кажется злом, еще может оказаться благом. Если бы верный и честный Мордехай – да воздаст Г-сподь погубителям его по заслугам, – остался жив, многие из нас, возможно, избежали бы горя, а сам он, несомненно, стал большим человеком.

Теперь мы с мужем договорились с Моисеем Грином. Крупных дел мы с ним не переделали, однако, как я уже упоминала, заключили ряд выгодных сделок, закупив и сбыв жемчуг. Он много разъезжал, оставляя жену и детей в Гамбурге. Мы не раз помогали им, даже не зная, покроют ли будущие прибыли наши расходы, так сказать, «бросали хлеб по течению». Короче говоря, хотя прибыли были невелики, но концы с концами сходились. Мы бы рады были продолжать вести с ним дела, если бы он не уехал из Гамбурга в Шотландию, что неподалеку от Данцига. Там ему живется неплохо, без преувеличения сказать, он процветает.

Авроом Кантор, служивший в нашем доме еще мальчишкой, сейчас имеет собственное дело и, действуя честно, тоже преуспевает. Мы его не раз посылали в Копенгаген, там он разбогател, в конце концов там и обосновался с женой и детьми. По слухам, сейчас капитал его достигает 15 тысяч рейхсталеров, и дела идут хорошо. Во всяком случае, за детьми он дает богатое приданое.

Родственник мой Мордехай Коэн и Лейб Бишере стали деловыми партнерами мужа. Он снабдил их деньгами и гарантийными письмами и отправил в Англию. Но из-за войны до Англии они не добрались и от плана этого отказались. Тем не менее, они положили в Амстердамский банк некоторую сумму денег под хороший процент, после чего мой родственник Мордехай Коэн, разъезжая по Голландии и Брабанту, совершил немало прибыльных сделок. Первая его поездка заложила основу дальнейшего процветания.

Свояк мой Элиас Рис был совсем юношей, неопытным в торговых делах. Тем не менее муж предоставил ему крупную сумму в кредит и выдал аккредитив на 20 тысяч рейхсталеров на Амстердамский банк.

Многие и многие из гамбургских евреев, нынешние столпы еврейской общины этого города, благодарили Г-спода, когда мы предоставляли им кредиты. Я могла назвать здесь немало имен, но что толку? Где та доброта, которую ты, мой добрый и верный Хаим Гамельн, так щедро выказал всему миру? Ты охотно протягивал руку помощи одному, сердечно встречал другого, зачастую несмотря на собственные беды и не считаясь с расходами. Бывало, муж мой вполне отдавал себе отчет, что не получит от своих щедрот никакой прибыли, но всегда поступал, как подсказывало его доброе сердце. Таковы и твои дорогие и благочестивые дети: они скорее умрут, чем навредят другому.

Похоже, из всех, кому мы протягивали руку помощи, ни один не вспомнил, чем нам обязан! А ведь они вполне могли бы помочь моим дорогим детям, которые лишились в юном возрасте доброго отца и растерялись, как «овцы без пастуха». Помоги нам, Б-же, все получилось как раз наоборот! Действия этих людей привели к тому, что мои дети потеряли тысячи талеров, и деньги сына Мордехая попали в дурные руки. Хотя председатель Совета и весь синклит судей пришли к выводу, что купцы не вправе выставлять никаких претензий, поскольку сделка была честной и открытой, кредиторы не давали Мордехаю покоя. В канун Дня Искупления он был принужден выдать чек на все свои деньги, и купцы продиктовали ему такие условия, которые привели к финансовому краху. Пусть Г-сподь Б-г зачтет наше горе, когда наступит время расплаты за грехи. Они принудили моего сына сделать это «во имя Б-жие», пусть же Г-сподь воздаст им по делам их.

Не могу обвинять человека, которого я имею в виду, потому что не знаю его мыслей. «Человек смотрит на дела, а Б-г – на сердце». Одно я хорошо знаю: дети мои были молоды и нуждались в кредите. Они предложили покупателям некоторые векселя. Купцы взяли их, предложив встретиться после закрытия биржи. Подозреваю, тем временем один из купцов навел справки относительно некоего еврея, к которому он относился с большим уважением. Когда после закрытия биржи мои дети пришли к этому купцу получить наличные за свои ценные бумаги, запасшись хорошими гарантийными письмами, он вернул им векселя. Вследствие этого им часто отказывали в кредитах.

Великий и единый Г-сподь Б-г, умоляю Тебя простить мне мои мысли. Вполне возможно, я напрасно думаю дурно об этом человеке, мои подозрения беспочвенны, и вполне возможно, он поступил так «во имя Б-жие». Все в руке Б-га, надо только помнить, что наш суетный мир не вечен!

IX

Всемогущий Б-же, Тебе хорошо известно, что я провожу дни в печали и тревогах. Долгое время я была женщиной, любимой и уважаемой своим благочестивым мужем, зеницей ока его. Но после смерти его кому я нужна? Кто ценит меня и оказывает почет и уважение? Знаю, то, что я жалуюсь и плачу, свидетельствует о слабости, и это нехорошо. Лучше бы я на коленях ежедневно благодарила Г-спода за милости, которые он даровал мне, недостойной. Как-никак, до сего дня я сижу за собственным столом, ем, что мне нравится, по ночам сплю на собственной постели и даже по великой милости Б-жьей могу потратить лишний шиллинг на то, что хочется. Мои любимые дети со мной и, если не все ладится то у одного, то у другого, все же благодарение Создателю, все мы живы и здоровы. А сколько людей в этом мире лучше, справедливей и преданней Б-гу, чем я, таких людей, которых я сама считаю образцом благочестия, – не имеют куска хлеба для себя и детей! Могу ли я в таком случае достаточно отблагодарить Создателя за все блага, дарованные нам безвозмездно?

О, если бы мы, бедные грешники, признали вечное милосердие Б-жие, Г-спода нашего, который из праха земного создал нас, людей, чтобы мы служили Творцу, и дал нам знать Его великое, вызывающее трепет священное имя!

Посмотрите, дети мои, что делает человек, чтобы заручиться милостью короля – человека смертного, из плоти и крови, который сегодня здесь, а завтра в могиле. А ведь никто не знает, сколько проживет тот, кто просит, и тот, кто дает! Но посмотрите, какие богатые дары можно получить из рук бренного человека. Король способен дать и почет, и богатства, но все это мирское и для вечности ничто! Человек может гордиться почестями и копить золото до последнего дня, однако приходит Смерть, и все забывается. Все тлен, все пустое: и почести, и богатства! Всякий знает это и тем не менее стремится служить смертному владыке, чтобы получить преходящую награду.

Насколько же больше следует нам денно и нощно стремиться служить Царю Царей, который живет и правит вечно! Ибо от Него исходят все милости, которые мы получаем из рук человеческих царей. Это Он дает бренным царям все, чем они владеют, и внушает им воздавать почести тем, кого почтить Его Святая воля. Ибо «сердце царя в руке Г-спода» (Притчи Соломоновы, 21:1). Дары земного монарха – ничто в сравнении с даром Б-га Славы, посылаемым тем, кого Он хочет почтить, – вечностью незапятнанной, без меры и срока.

Поэтому, дорогие дети моего сердца, утешьтесь и терпеливо сносите свои печали. Служите Г-споду Всемогущему всем сердцем как в добрые, так и в недобрые времена. Хотя порой кажется, что мы вот-вот сломимся под тяжким бременем, следует знать, что Г-сподь Б-г никогда не возлагает на своих слуг бремя тяжелее, чем они в состоянии нести... Счастлив тот, кто с терпением приемлет все, что Г-сподь ссудил ему и его детям.

Потому и я молю Создателя дать мне силу безропотно нести мирские заботы и горести, ибо все они – дело наших собственных рук. «Человек должен благодарить и за дурное, и за хорошее». Препоручим все Г-споду. А сейчас я продолжу свой рассказ.

X

Мате, моей дочке, пошел третий годик. Более очаровательного, более прелестного ребенка я не видывала. Не только мы, но каждый, кто смотрел на нее или слышал ее лепет, бывал восхищен. Но знать Г-сподь, глядя на нее, радовался еще больше. Когда ей пошел третий годик, у нее вдруг стали опухать руки и ноги. Каких только врачей мы ни приглашали, какие ни применяли лекарства. Но после того как ребенок промучился четыре недели, Г-споду Б-гу угодно было взять Свое Себе, а наше оставить нам: душенька улетела на небо, а детское тельце лежало перед нами, чтоб мы оплакивали ее, пока не разорвется сердце.

Нельзя рассказать, как горевали мы с мужем. Боюсь, что согрешила перед Б-гом и тем навлекла на себя еще более тяжкую кару, чем та, которая уже постигла меня. Мы так страдали, что оба заболели и долго пролежали больные, истерзанные душевной болью.

Потом я опять оказалась затяжелевшей и через некоторое время родила дочь Хану. Роды были тяжелые, и врачи, сомневаясь в моем выздоровлении, хотели принять отчаянные меры. Когда они объяснили моим родным, что именно хотят сделать, не подозревая, что я понимаю или сознаю, о чем они говорят, я заявила мужу и матери, что на это не пойду! Родные поставили в известность врачей о моем решении, и, хотя те сделали все возможное, дабы убедить меня, все было бесполезно. Я сказала: «Что бы вы ни говорили, я не стану больше принимать ваши лекарства. Если Г-сподь в своей доброте захочет исцелить меня, он сделает это и без лекарств. Если же нет, то никакие лекарства в мире не помогут». Затем я попросила мужа уплатить причитающийся врачам гонорар и больше к ним не обращаться. Так он и поступил.

Г-сподь даровал мне нужные силы, и через пять недель после того как слегла, я уже смогла пойти в синагогу, хотя ноги все еще подгибались. Я возблагодарила Б-га за все, что Он сделал. С каждым днем здоровье мое восстанавливалось, и наконец я распрощалась и с сиделкой, и с кормилицей. С помощью Всевышнего я вернулась к домашним обязанностям и в конце концов сумела забыть потерю своего дорогого ребенка, как того и желал Г-сподь.

У раввина Йоханана бен Заккая было десять сыновей. Девятеро умерли, и в старости он держался за последнего, трехлетнего. Однажды в его доме готовились к большой стирке и поставили на огонь огромный котел. Ребенка посадили на скамейку и как-то позабыли о нем. А он, по-детски неразумный, встал и захотел посмотреть, что там бурлит в котле. Шаткая скамейка накренилась, и ребенок упал в кипящую воду. Он испустил крик – все бросились к нему, и отец пытался спасти свое дитя, но вытащил только детский пальчик и стал биться головой о стенку и кричать: «Плачьте о моем горе, ибо от моего десятого жертвоприношения Б-гу осталась одна только эта косточка». Эту косточку он повесил себе на шею. Когда ученые Талмуда приезжали к нему издалека, он спокойно указывал им на нее, как будто хотел показать ребенка.

Раввин Йоханан был большим ученым. Он знал Талмуд, Мишну и Тору, понимал Каббалу и тайну сотворения мира, мог призывать ангелов и изгонять бесов, знал небесные светила и понимал, что шепчет листва деревьев, и если такое горе обрушилось на великого и доброго раввина, что говорить о нас, грешных? Однако до конца дней своих он оставался терпеливым и благочестивым человеком.

Так и мы обязаны умерять горе наше, когда – помоги нам, Б-же, – наступают черные дни; должны прославлять Праведного Судию, зная, что суд Его справедлив!

Всем нам суждены горькие утраты. Но печаль и траур не помогают, а только подрывают телесные силы и ослабляют душу. Никто, угнетенный телесным недугом, не может служить Г-споду как должно! Когда древние пророки просили Дух Б-жий сойти на них, они играли на свирели, арфе и на маленьких барабанах, чтобы возрадовались все члены тела, ибо Дух Б-жий не спешит приходить к тем, кто болен телом.

Конец моей третьей книжки

Деятельность Ребе

Синагога Бродского

Kosher Style

Клуб кулинарии

День рождения

 

Расчет еврейского дня рождения